Внезапно в центре картинки появилось маленькое белое пятно, а вся картинка разом потемнела. Пятно быстро разрослось в аккуратный белый шар, зависший над горизонтом. Некоторые из кучевых облаков одно за другим растворились в воздухе.
— Я, да и не только я, всегда стараюсь запечатлеть это, — пояснял тем временем пилот. Он оказался не пилотом, а оператором, отвечавшим за вооружения и запуски ракет.
— Обычные видеокамеры оптических систем, — продолжал он, — конечно же фиксируют и это и еще много чего, но я люблю делать съемку со своего места — это позволяет, как мне кажется, сохранить и передать атмосферу нашей работы, атмосферу моего рабочего места. Я специально убрал фильтр с окна — поверх крепится пластина оптического клапана, но вероятнее всего, она бы потемнела.
Как потом пояснили, этот мегатонный взрыв произошел на расстоянии в триста морских миль и вывел из строя элементы сети SAM/MDS, то есть ПВО/ПРО противника. Еще он «насмерть повредил», как иногда выражались, два эсминца и уничтожил воздушный узел связи, распределявший вражескую UCE, то есть вражеский «интерлинк». Для такой мощности заряда это было ничто, но дело было обычное. А ведь когда-то намеревались бить такими боеголовками по городам.
— Пару недель назад передавали, что в филиппинском море проломили ПРО, — проговорил Белобрысый, — похоже, это про тот случай и рассказывают.
Драгович повернул голову прочь от экрана. Там, за окном, тополя, торчавшие посреди разрушенных не то боями не то запустением бетонных коробок, сыпали желтой листвой.
Потом эстакада свернула направо и стала уходить в очередной городской квартал. На контрасте с происходившим на экране картина была умиротворяющая.
В окне показался вычурный комплекс высоких по здешним меркам зданий.
— Советские дома, сталинские, — прокомментировал Белобрысый.
— Сталинские? Это же сколько им лет? — с недоверием в голосе ответил Драгович.
— Да нет, их просто так называют, они внешним видом оригинальные сталинские напоминают. Да и внутри наверно тоже. В советские годы построены.
— Хорошие наверно.
— Не все, что советское хорошее, и не все что хорошее советское хорошо само по себе, — изрек Белобрысый.
— Не понял.
— Я имею ввиду, что они выпендриваться любили больше, чем это можно было себе позволять, — ответил Белобрысый, — где-то дома как дворцы украшали, а где-то люди в бараках жили, да и сейчас там же живут.
Отношение Белобрысого к советскому прошлому Драгович так и не выяснил — то он хвалил что-то советское отдельно взятое, то поносил уже все советское в целом последними словами. У самого Драговича отношение к ушедшей сверхдержаве было почтительное, несмотря на то, что его прадед будучи россиянином, как раз бежал из зарождавшегося Второго Союза. Так что Драгович на двенадцать с половиной процентов был Русским, чем пару раз похвастался. Никто, из местных, правда, всерьез этого не воспринял. Ну сказал и сказал.
Трамвай стало ощутимо потряхивать — рельсы, очевидно, долго не ремонтировались. По проспекту проезжали редкие легковушки и городские автобусы. Попадались и шнырявшие туда-сюда вездесущие военные грузовики, то с тентами, то с кунгами.
Проехав мимо вокзала со старинным черным паровозом, трамвай повернул направо. Это была развилка. Прямая часть линии поднималась на эстакаду и уходила дальше, судя по всему, в сторону правого берега.
Белобрысый эту догадку Драговича подтвердил: по той линии ходил другой маршрут, которому до закрытого моста ему еще было куда свернуть — в сторону промышленной зоны «Интер-Нитро».
Выбранная же трамваем-поездом ветка уходила в восточном направлении по широкому прямому проспекту, который назывался проспектом Ильича, понятное дело, название было с советских времен. Никакой эстакады тут не было.
После вокзала трамвай проехал еще пару остановок. На подъезде к третьей Белобрысый сделал знак Драговичу и двинулся к выходу.
Там где они вышли была еще одна развилка путей, проложенная на когда-то, надо думать оживленном перекрестке. Ответвление уходило, как и линия у вокзала на север, в сторону правого берега. В отличие от той, эта пребывала в полном запустении. Посреди рельсовых путей росли молодые клены, проезжая часть была изрыта котлованами, которые давно уже заросли высокой травой. Все указывало на то, что трамвайная линия, а то и вся улица была основной магистралью, ведшей в RBSF, но выяснилось, что это было совсем не так.
Пробираясь вместе с Драговичем через виляющую, бегущую сквозь то тут то там вымахавшие клены тропинку, Белобрысый принялся рассказывать историю этой улицы.
Запустение как рельсовой магистрали так и всей проезжей части, по словам Белобрысого, объяснялось тем, что в сто четырнадцатом году бывший мэр города затеял ремонт.
Удивительно, но он не выбрал лучшего времени, чем первый, самый тяжелый год Войны. В таком состоянии эта улица застала уже местную конфронтацию, осень сто четырнадцатого.