- Тогда скажи мне, Амлет, что показалось тебе самым странным и огорчительным? - наставник продолжил игру в вопросы, будто подводя меня к какому-то моему собственному выводу. - Не так, чтобы про одного героя, а в целом, как будто про всех сразу?
Такое, кстати, было, и чувство это настигало меня не раз, и было оно про одно и то же. Я встряхнулся, вернул ушам их всегдашнее стоячее положение, и, глядя прямо в глаза вопрошающему, ответил резко и смело: - Мы слабеем!
Саги показывали это со всей ясностью: герои от года в год обладали все меньшей силой. Если две или три сотни лет назад могучий бонд мог час кряду отбиваться, пусть даже и тяжелой лопатой, которая и вовсе не оружие, от бесчестных находников, то в сагах новых, недавних, дело решалось десятком взмахов меча! Ну, или не решалось — тогда герой погибал, не в силах взмахнуть еще ни разу!
Ровно то же и в той же, странной и страшной, мере, относилось ко всем: мудрым мирным вождям, принимающим решения одно глупее другого, скальдам, знатным и так себе, не умеющим сгустить гальдура для двух недлинных Песен кряду... Даже те же могучие бонды, во времена юности мира поднимавшие длинную пашню в одиночестве — не считая круторогого вола, влекущего соху — теперь выходили на такое же поле всемером!
Так я и сказал: немного длиннее, чем подумал. Сказал, и еле удержался от того, чтобы снова принять виноватый вид, ведь помстилось мне, что глупость я изрек несусветную, и великим скальдом буду за нее высмеян.
Снорри Ульварссон промолчал. Молчал он не мне в глаза: умный и строгий взгляд его будто бы пронзал насквозь мою голову, начинаясь где-то в переносице и выходя из головы выше затылка. Стань моя голова прозрачна, и я бы уверился в том, что разглядывает скальд что-то, висящее на стене позади меня.
Правда, так продолжалось недолго: наставник весь как-то вздрогнул, и вновь стал смотреть на меня и в мои глаза.
- Ты все понял правильно, - вдруг сообщил Белый Лис. - Даже правильнее, чем я, когда только стал задумываться о причинах и последствиях. Поэтому... Я не стану тебе ничего объяснять, а просто скажу так, как есть.
Внутри зашевелился Хетьяр: ему, как всегда, стало нужно знать все на свете, и я прямо чувствовал, как там, в моей голове, он устраивается поудобнее, слушает внимательнее, и, может быть, даже записывает услышанное — если у духов есть свой пергамент или даже бумага... Впрочем, у духов, наверное, есть все.
Шевелился Строитель молча, за что в тот удар сердца я был ему благодарен.
- Ты — последняя надежда, Амлет, - просто сказал скальд. - Не избранный, не призванный, не какой-то герой, посланный высшими силами, просто так получилось.
То, что я оказался не избранный — было очень хорошо. Сколько ни читал или слушал я о таковых, сколько ни донимал расспросами отца и дядю в более юном, неписьменном еще щенячестве, ничего хорошего об призванных героях сказать было нельзя.
Избранный, как правило, ума невеликого, понимания и вовсе никакого, даром, что упрям, как баран — и бегает только по прямой, от одного удара крепким лбом о препятствие до другого такого же, пока совсем не разобьет голову в кровь. У избранного одно дело — героически погибнуть во имя чьих-то надобностей, и ладно, если это нужно кому-то из асов, например, самолично Предателю Воинов: в конце концов, вечно пировать среди эйнхериев куда интереснее, чем строить из собственных ногтей Черный Корабль!
Еще у избранного героя обычно нет друзей, а те, что есть, или глупо погибают, или женятся друг на друге, и дальше в сагах о них ничего нет!
В общем, избранным быть не хотелось, но слова о последней надежде, все же, немного озадачили и заставили беспокоиться.
- Как ты думаешь, парень, сколько мне лет? - Снорри будто справился с чем-то внутри себя, вид торжественный и строгий утратил, приобрел же, наоборот, свой всегдашний: шутливый и проказливый.
- Не меньше шестидесяти, - ответил я. - Если ты учил моего отца, то ты должен быть старше его хотя бы на два десятка лет, то есть так же, насколько он сам старше меня.
Смех у скальда оказался, в этот раз, под стать виду: громкий, прерывистый, взлаивающий.
- Шестидесяти... Отрок, зовущийся мужем! Когда я только поднимал из вод сокрытый остров, мне уже было почти четыреста лет от роду, - огорошил меня скальд. - И ведь тогда еще знатный норвежец Ингольф Арнарссон не просто не вкопал первого столба Тингвеллира — он даже не родился! И отец его не родился, и дед!
- Древностью лет сравним ты с самими асами! - вежливо восхитился я, и даже сказал ровно то, что подумал.
- С асами... Мне лестно такое сравнение, но ты не прав, - Снорри оглянулся, будто боязливо, и продолжил: - Там счет идет на тысячи лет, и даже многие тысячи! Иные из них и вовсе помнят ограждение нашего мира! Но речь не об этом, - скальд будто прервал себя сам, и вновь сделался серьезен.
