Тут же оказалось, что из живых на корабле крылатого вижу только я один, Хетьяр же тоже сделался невидим и рёси отнеслись к этому куда спокойнее, чем в первое зримое исчезновение прозванного при жизни Строителем.
- Просто сделай вид, что поешь парусу свою песнь, - неслышно для прочих сообщил мне дух-покровитель. - Да предупреди, чтобы брались не за весла, а кто за что успеет… И сам поступи так же! Дальше действовать буду я!
Хирдманы подчинились: с видимой неохотой, но сразу и все — достаточно было увидеть, как сам я привязываюсь к мачте.
- Готовы? - спросил Хетьяр у меня и за всех. - Готовы! - чуть громче, чем следовало, ответил я.
Приходилось ли вам когда-нибудь пускаться вскачь на обезумевшей лошади? Приходилось?
Теперь представьте, что лошадей этих — целый табун, что всех вместе их связала, будто длинным ремнем, неведомая сила, но скачут они все равно каждая по-своему и вразнобой. Представили, но уже с некоторым трудом, верно?
Напоследок, поместите на спины понесшего табуна ладью, не самую большую и не очень маленькую, а так, в самый раз, по восемь гребцов с каждого борта… Такое вообразить уже никак невозможно — если вас только не было с нами в том обратном плавании.
Дух летучего коня, верно, обрадовавшийся встрече с тем, кто, пусть и умер, но понимает его истинную суть и верно угадывает намерения, наполнил парус со всей своей незнаемой силы: будто налетел самый жестокий шквал из возможных, но только шквал при совершенно ясном небе, да и дующий строго в одну сторону.
Нас несло по волнам так быстро, что даже киль почти полностью вышел из воды: мы не плыли, мы, натурально, летели, и было это сначала страшно, потом немного опасно, после же и вовсе привыкли — как привыкают почти ко всему суровые мореходы полуночи.
И то: нас ведь почти сразу перестало трясти, плыли мы ходко, и ветер, окружавший нас, шел с той же скоростью.
- Научишь! - радостно проорал я духу в ставший почти счастливым образ лица. - Так никто из живых не умеет, я стану первым!
- Научу, - в тон мне ответил мертвый заклинатель ветра, - если осилишь и сам захочешь!
К ночи пегас утомился. Еще мог иссякнуть запас особого духовного гальдура, сродство с которым иногда являл тот, кого при жизни прозвали Строителем… А надо было — Погонщиком!
Вышли звезды. Водитель ладьи долго смотрел в небо, загибал крепкие пальцы и что-то шептал себе под нос. Наконец, то ли он сам узнал приметы, то ли сошелся какой-то счет.
- Славная песнь, Амлет, сын Улава! - обрадовано хлопнул меня по плечу кормчий. - Не знаю, есть ли у тебя уже прозвище, но я, покамест, нареку тебя Ньердбротром!
- Это щедрый дар, добрый Альдир Хогенссон, - я, конечно, узнал имя хозяина ладьи, и сделал это еще на берегу. - Но не слишком ли я молод и неопытен для братского сравнения с самим хозяином вод? К тому же, я нахожусь в ученичестве, наставник же мой, великий скальд Снорри, сын Ульвара, прозванный за хитрость и сноровку Белым Лисом, нипочем не признает столь лестного прозвища за тем, кто, по его мнению, еще совсем негоден к доброй песне!
- Я сам с ним поговорю, - сдвинул кустистые светлые брови сын Хага. - Да, поговорю! Эй, достойные мужи! - он обратился сразу ко всем рёси славной ладьи. - Знайте, что по верным приметам мы одолели половину пути за половину светлого дня: это в шесть раз быстрее, чем обычно, не будь я водителем ладьи две дюжины лет кряду!
Достойные мужи возликовали: каждому по нраву совсем немного потерпеть, но оказаться дома вдвое быстрее!
Парус, тем временем, наполнился уже обычным ветром, не несшим в себе никакого волшебства, кроме тех крупиц гальдура, что незримо рассеяны во всем, что только есть в Мидгарде. Ветер, по счастью, снова дул в нужную сторону.
Ночью редко гребут: разве что, имея в виду уйти от погони или самому настигнуть излишне резвую добычу. Ни то, ни другое не было про нас, поэтому кто-то спал, иной чинил хитрую морскую снасть, третий вел беседу, негромкую и неторопливую, с четвертым и пятым. Таковы, последние, оказались и мы с Хетьяром, только было нас не трое, а всего два.
- Страшнее всего мне — мне, Амлет, духу уже умершего человека — стало после того, как подернулись маревом, да сгинули в нетях стены хижин колдовской деревни. - Сын Сигурда говорил и выглядел как человек, чудом переживший смертельную опасность, да, наверное, им и был, пусть и не в первый раз. - Я, по правде, и не ожидал, что ты так вовремя схватишься за эту твою мешалку! - он в который раз показал на новое древко моего копья, вернее, палку, которой только предстояло таким древком стать. - Сильная штука, это ваше соседнее дерево, или, вернее, соседское.
Случившееся было сродни чуду, хотя мне, конечно, не стоило жаловаться на нехватку в моей юной жизни чудес. Гневать брата Вили и Вё зряшными жалобами никогда не стоит, я и не стал, а то мало ли… Встанет Одноглазый не с той ноги, кинет недобрый взгляд, и шлите почтовых голубей, Амлетом щенка звали!
