Чтобы не просить читателя поверить мне на слово, посмотрим, насколько патриотизм и религия могут выступать в роли идеи. Начну с патриотизма. Его зачатки видны на обезьянах. Когда стая в безопасности, животные живут текущей жизнью. Одни друг у друга блох ищут, демонстрируя симпатию, другие ровные, третьи дерутся до крови. Но едва возникла опасность, склокам конец. Стая мгновенно сплачивается. Все обиды забыты. Кто секунду назад дрался, теперь стоит на защите своего противника, готов жизнь за него отдать. Но едва опасность миновала, жизнь возвращается в прежнее русло. Одни снова блох друг у друга ищут, а другие продолжают выяснять отношения.
Аналогично обстояли дела у наших предков. В безопасности жизнь течет своим чередом, но как только общество обнаруживало приближение врага, оно мгновенно сплачивалось, становилось единым целым и готовилось к драке. В те времена люди видели друг в друге не другое существо, а продолжение себя. Не было отделения себя от племени, не было «Я», было только «МЫ». Отношения были как между разными членами тела. Если палец в беде, значит, все тело в беде. Спасение пальца есть спасение себя. Каждый жив, пока живы другие члены тела. Без них нет меня.
По мере развития, наши предки укрепляли и огораживали территорию своего проживания. Возникает город — огороженное пространство. За его стенами люди чувствовали себя в большей безопасности. Прилегающая к городу территория кормила людей и поила, обувала и одевала.
Что защищает от холода, голода и опасностей, является источником благ, к тому возникает рациональная и эмоциональная любовь. Человек начинает привязываться к родным березкам или пальмам, климатическим особенностям и обычаям. Его пронзают вибрации родной земли.
В те времена защита своей родины была синонимом защиты своей жизни и своих близких, своей свободы, дома и имущества. Покушение на родину активировало инстинкт самосохранения. Все от мала до велика вставали на защиту от врага. Каждый знал, что враг пришел уничтожить наши жилища, разграбить имущество, а самих нас в рабство взять, или еще хуже, замучить до смерти.
Такая перспектива высвобождала гигантские энергии. Даже если защитники сознавали, что шансов на победу нет, все равно сражались. Борьба достигала максимального накала. Защищали родину как свой дом, на пределе возможностей, показывая чудеса героизма и самопожертвования.
Когда Гитлер напал на Россию, все понимали, что в случае проигрыша, минимум, будут жить в статусе недочеловеков, в роли домашней скотины. Максимум, победители отравят побежденных сначала на каторжные работы, потом в лагерь смерти, далее в газовую камеру, а оттуда в печку.
На этом фоне во всех сердцах откликнулись слова песни: «Вставай, страна огромная!». Страна была наэлектризована идеей защиты от агрессора. В военкоматы очереди добровольцев стояли. Сыновья первых лиц государства использовали связи отцов не с тем, чтобы не идти на фронт, а ровно наоборот, чтобы пойти туда. Материальный стимул был, за подбитую технику врага или к ордену полагалось денежное вознаграждение, но деньги тут были бонусом к главной цели, а не целью. Достаточно было, как пел Высоцкий «Если родина в опасности/ Значит, всем идти на фронт».
Патриотизм растет не из лозунгов, а из ситуации и здравого смысла. Если бы не было угрозы здоровью и жизни, свободе и благополучию, патриотизму неоткуда было бы взяться. Без причины не бывает следствия. Если причина исчезает, порожденное ею следствие тоже исчезнет. Пусть не сразу, но неизбежно. Если дерево отрезать от корней, некоторое время оно будет выглядеть как живое. В его кроне даже птицы будут петь. Но в итоге оно засохнет. Аналогично и патриотизм, если уходят причины, он по инерции какое-то время будет существовать, но потом неизбежно исчезнет.
Сегодня в мире нет агрессора, желающего присвоить ваше имущество, а вас убить, в плен или рабство забрать. При современной экономике ваш скарб никому даром не нужен. В рабство вас тоже никто не хочет забирать. Многие страны не знают, как защититься от наплыва добровольцев, жаждущих сдаться в плен и продать себя за недорого. Рациональный мотив для патриотизма исчез.
Если, допустим, ваша страна попадет под власть Франции, чем это лично вам угрожает? Вас ограбят, убьют, сделают человеком второго сорта за то, что вы из России или Белоруссии? Нет оснований для такого предположения. Если более 30% французских граждан являются выходцами из бывших французских колоний (Ливан, Марокко, Ливия, Конго, Алжир), если негры и арабы полноценные граждане, то чем хуже русские, татары, кавказцы и другие выходцы из России? Ничем.
Единственное, что изменится, по телевизору другие лица будут говорить про заботу о народе, вместо российского гражданства будет французское, а вместо рубля в магазинах будут принимать евро. Могут ли такие «опасности» создать у человека такой же мотив для борьбы, как с Гитлером?
