Ее голос чуточку плыл, словно звук старой пластинки, в нем перекатывались рокочущие нотки… будто и правда одновременно говорили несколько.
— Зачем так со священником? — спросила Даша почти спокойно.
— Старый, хворый, ты ведь не знала про его рак?
— Нет, — понятия не имела.
— Умирать долго и муторно, в дерьме и вони, или хоп (она щелкнула пальчиками) и мученик, от лап демона, лишняя гарантия. Благодеяние.
— То есть ты его так послала в рай?
— Уж послала, так послала. Нет, наше племя про вами выдуманный рай спрашивать не надо. Разбирайтесь там сами. Когда умрете. Мы-то, на свою беду, бессмертны.
— А те двое? Он хотел с тобой поговорить, только-то.
— Виноват второй. Не ведись с идиотом, палящим в гостях. Мы обиделись и… спалили. Обоих.
Теперь она улыбалась, как молоденькие девушки не улыбаются, ядовито, понимающе и устало.
— Потом, кстати, сожалели.
Даша не знала, что ответить. Хотя.
— Серафима, если скажешь, где похоронила Бушку, мы бы вернули тебе ее. Не совсем воскресили, но…
На мгновение, или ей показалось, глаза собеседницы изменились, глянули отчаянно, словно рука пленницы отдернула штору благопристойного дома.
— Мертвая кошка мертвой девочки. Нет. Поздно. Но обрати внимание, вы, мои чада, умертвия и адские твари, гуманнее ваших волооких богов. Хотя как раз они постановили, кто родил, тот вправе и убить. Мы бы до такого не додумались... в инфракрасных безднах, где воет безлицый.
Она хихикнула.
— Мило, если хочешь, зови нас ее именем. Ей, поверь, не повредит и не поможет. Уговор есть уговор. Она свое тело, мы свои силы.
— И ради чего?
— Счастья не обещаем, на покой пока рано, зато
Голос изменился, погрубел и понизился, немного, но чуткое Дашино ухо уловило. Теперь говорил один, словно бы мужчина.
— Вот люди как люди, достойны слез и смеха, такие, в общем, как и раньше. Памятью похуже, мечтами поуже, страстями пожиже.
Прости за пафос, но трудно удержаться. А я пришел дать им волю. Здесь и сейчас. Знаешь, как любопытно, если примат сапиенс творит что пожелает? Не ждет ни наград, ни наказанья, не нюхает куцего сучьего хвоста морали, машущего на вашей последней странице? Ах, как я помирать-то буду во грехах! Да как все, бестолково и жалко. Вы и не жили
— Догадываюсь, — Даша передернула плечами.
— Умная невестка сущий клад, — теперь от фигурки в черном шел жар не жар, но давящее ощущение тугой силы, словно магнитное поле, подумала Даша, — милая дама травит родных и знакомых, мелкое чмо, в профосы негодное, пролезши на верхушку, развязывает войну на полмира, дети кидают родителей со скалы, родители отстреливают детей, все при деле. Давай посмотрим, весело же. Знаешь ты, что такое безумие? Безумие, приди, возьми меня, отныне лишь твоей женой я буду! – продекламировало оно.
Рука девушки, тонкая и хрупкая в широком рукаве, вытянулась над голубым пластиком столика, большой палец вниз, как на арене. Псевдо-Серафима коснулась ногтем столешницы, и от поверхности пошел явственный дымок. Одним плавным движением она начертила знакомый знак почти на весь столик, стряхнула с ногтя расплавленный пластик и, кивнув, пропала. Именно пропала, невесть куда, не вставая, пустой стул покачнулся, цокнул ножками по искусственному мрамору пола, но устоял.
Даша услышала детский визг, первыми сдали самые чувствительные.
Потом гул голосов стал расходиться волнами, где-то закричала женщина:
– Чтобы ты подох, жизнь мою поломал!
Рев, уже мужской, складывающийся в отчаянную ругань. Где-то лопнуло стекло и осколки прозвенели как сигнал.
Вокруг Даши поднялся сумасшедший дом. Люди неслись в панике, что-то орали, бросались друг на друга. Вопли, брань, кто-то запустил стулом в витрины пиццерии, дебелая повариха в белом халате из-за прилавка соседней шашлычной метала в народ тарелки, словно дискобол, и дико хохотала. Двое парней в ярких спортивных куртках сцепились и рухнули рядом с Дашиным столиком, один, помельче, бульдогом вцепился зубами в подбородок второго, тот бил его кулаками по ушам, забрызгивая пол кровью. Оба подвывали.
Где-то взвился крик дикой боли, Потом хохот и взрыв проклятий. Зазвонила сигнализация, то ли пожарная, то ли полицейская. Заткнулась. Даша, оставшаяся совсем-совсем нормальной, стряхнула оцепенение.
Что говорил сэкка, его бы сюда? Сжечь дом с рисунком… или стол… зажигалкой? Но еще он говорил про жертву. И Аренк, Арик, тоже мне, его сердце эта жертва, и если дана добровольно. И кровь, кровь имеет значение.
Рисунок на столике теперь рдел, линии проступали словно трещины на корочке застывшей лавы, пока еще не выпуская подземный огонь в мир. Мерзко воняло паленой пластмассой. Дела, моя крошка, все хуже и хуже.