Свиньи рыли грязь на поляне между белых ильмов, таких толстых, что дупла их казались пещерами. Из грязи повсюду торчали щетинистые полосатые спины зверей.
— Да не ступай ты на валежник, иди потихоньку, а то вспугнешь… Вон пятаки видны. Гляди сюда, под ветки. Ну, еще подойдем. Вот этот секач… В секача… Свиней не бей. Я тебя подведу поближе, и ты стреляй за мной.
Васька старательно прицелился и ждал. А дед все мешкал.
Он зорко и весело оглядел стадо. Вдруг, вскинув ружье и не целясь, как заправский стрелок, ударил в гущу зверья. Выпалил и Васька. Стадо, ломая кусты, с треском потекло в тайгу. Обнаружился тучный перекопанный чернозем.
— Экий огород распахали! — удивился дед.
Кабан-секач бился в глубокой грязи.
— А ты опять промазал. Торопыга! Разве так стреляют? — сказал дед, но не стал бить и бранить Ваську.
Земля была черная, жирная, и когда дед копнул ее поглубже, то конца ей не было.
Старик покачал головой.
— Ладная земелька, хоть бы Расее в пору. Надо Егорушке сказать.
Васька удивился: дед сегодня не ворчал, не дрался и на обратном пути шутил, пел что-то. Сам греб и завернул лодку на протоку, где жил Сашка. Вскоре видна стала, как большая черная шкура среди леса на возвышенности, распластанная коричневая пашня.
Посреди нее стояла заморенная, тощая коняга, запряженная в самодельную соху, а около с длинной березовой хворостиной, в шляпе — Сашка.
«Эко чудо! У Сашки-то конь свой…»
— Дедушка, — обрадовался мальчишка, — конь у Сашки!
И сам Сашка и его коняга, видно, притомились. Китаец ничего не мог поделать с клячей. Он замахнулся хворостиной. Лошадь не шла. Голова ее дрожала.
— У-э! У-э! — вдруг дико заорал Сашка, выдвинув нижнюю челюсть, наклоняясь и сделав такое страшное лицо, что Васька замер. Сашка с силой ударил лошадь хворостиной по всей спине так, что раздался хряск. — О-о! У-у! — заревел он. — Э-э! — голос у него с низкого срывался на тонкий.
Лошадь рванула. Сашка бросил свою березовую палку, налег на рассоху, да так сильно, что казалось, он сам толкал соху вперед и разворачивал всю землю, а не лошадь ее тянула.
Сашка ходил по полю, кричал. Лошадь пошла бодрей. Казалось, китаец не обращал внимания на подъехавших гостей.
«Как он страшно кричит», — думал Васька, слыша его отчаянные, то низкие, то тонкие возгласы.
Если Васька устрашился этого зрелища, то дед, напротив, почувствовал к Сашке расположение.
Коняга опять встала. Китаец подошел к старику.
— Ты что же так коня бьешь? — спросил дед.
— Его ничего! — ответил Сашка.
Дед вспомнил разные рассказы, какая жизнь в Китае.
Неподалеку был шалаш, горел костер, варилось что-то.
— А ты землянку себе делаешь?
— Делаю! Будет дом!
— Ты тут целую усадьбу себе сладишь! — сказал дед. — Ты приезжай, я тебе дам кнут. Неужто у вас бьют лошадей палками?
Сашка повел гостей в шалаш.
— Зимой Федька женился? — спросил он.
— Да.
— Шибко хорошо! — улыбнулся китаец.
— Вот и тебе жениться надо! — молвил дед.
Китаец принес чашки. Угостил рисом, дал чаю. После обеда поговорили немного, потом Сашка пошел работать.
— У-э! — орал он и быстро шагал по пашне за лошадью, которая, несмотря на свой заморенный вид, тащила соху.
— Со страху потащишь! — молвил дед Кондрат.
Старик помолчал угрюмо.
Отдохнули немного, и, чтобы не сидеть без дела, Васька, взявши лопату, спросил:
— Можно мне?
Он с удовольствием покопал яму для землянки.
Дед невольно рассмотрел имущество китайца. Ватные штаны, в которых Сашка приходил однажды, сушились на палке, в шалаше — нож, шкура лисы, добытая, верно, еще зимой, черная короткая шкура сохатого и ватное одеяло, ватная куртка, котомка, чашки, связка лука…
Сашка поработал, поставил коня под дым костра и сам пришел, присел с дедом, достал трубку с медной чашечкой и закурил.
— Где ты коня купил? Гао дал?
— Купила!
— Это верно! Ну как у тебя с Гао?
— Хорошо!
— Ты что, его не любишь?
— Не знаю.
— Нет, уж нет… Заметно, заметно, не любишь, хоть и свои. Так ты у русских купил?
— У русских! В Тамбовке!
— Когда покупал, хороший был конь?
— Хороший!
— А теперь худой?
— Сразу как привел его, стал худой!
«Обманули тебя, верно, — подумал дед, — пьяного коня продали. Вот будешь знать русских барышников».
— Ты у кого купил?
— У Овчинникова.
Руки у Сашки дрожат, худая открытая шея мокра, на дабовой куртке черные потеки пота. На нем рыжая кожаная обувь до колен, вся избитая добела о корни и изношенная, но еще целая. Сашка темный, руки коричневые. Он сам как живой кусок земли.
Дед пожалел в душе, что Сашка так рьяно пашет, — значит, в Уральском не будет мастера.
— А печку Тимохе сложишь?
— Пахать кончай и ходи, — ответил китаец. — Ходи и Тимоха работай… Печка делай…
— Ну, я так и скажу!
— Егор как живи? — спросил китаец и вдруг улыбнулся, глаза его заблестели. — Ничего его живи?
— Ничего… Ты тоже тут, значит, развернулся… Где же денег взял?
— Маленько заработал.
Сашка смог купить только такую конягу, и то половину денег пришлось занять у Гао.
«Мы все завели сами, а он за деньги. Купцы пособляют ему, — подумал Кондрат ревниво. — Ему легче, чем нам».
Сошники, лопату, мотыгу дал Сашке в прошлом еще году Иван. Егор помог перековать старье.
