– Коммунизм плюс учение Кун-цзы – истинный путь китайского революционера! – воскликнул коммунист Шень Динъи.
– Ну, с этим можно поспорить, – возразил Чжан Тайлэй.
– А можно без пафоса и партийных дискуссий? – брезгливо поморщился Цзян. – У нас один Учитель – Сунь Ятсен!
…Дорога до Москвы заняла восемь длинных и скучных дней. После первого же ужина (подавали чуньцзюань, блинчики с начинкой из грибов шиитаке, и гунбао цзидин, жареные куры с арахисом, к ним бутылка хуанцзю, двадцатиградусного фруктового вина) Цзян позвал в своё купе Чаншуня и показал бутылку крепкого байцзю[47]:
– Попросил у Ван Сяосуна. Мы с ним, оказывается, тун синь[48].
Чаншунь сходил к себе, принёс пакет жареного арахиса:
– Запасся в Харбине на всякий случай.
Цзян, с удовольствием попивая из маленькой рюмочки ароматное байцзю, спросил Чаншуня:
– Как, по-твоему, нас принимают?
– Скажу честно: не ожидал. Страна в полной разрухе, а тут всё на высшем уровне.
– Ну, для избранных всегда деликатесы найдутся.
– Думаешь, мы – избранные?
– Думаю, России очень нужен Китай в борьбе с международным империализмом. Поэтому она будет помогать нашей революции всеми силами. А мы должны пользоваться ею очень умело и осторожно, чтобы не впасть в зависимость.
– Ты, старший брат, становишься политиком, и я верю: станешь великим человеком. Я пью за тебя!
– Спасибо, брат! Держись меня, и я тебя не забуду.
Они чокнулись рюмочками, выпили, и Чжунчжен обнял Чаншуня. Отстранился и вдруг хохотнул. Чаншунь удивился:
– Ты – чего?
– Я подумал, – давясь смехом, сказал Цзян, – что вы теперь с женой-коммунисткой – одна семья. В полном согласии с политикой Сунь Ятсена.
Чаншунь тоже рассмеялся, но смех его был безрадостным:
– Я уже не знаю, есть ли у меня семья. В Харбине заскочил на минутку домой, чуть не замёрз. Ни любви, ни ласки. Когда был в Японии, у меня была любовница, японка. Страстная! Она хотела, чтобы я остался с ней.
– Богатая?
– Ну-у… небедная.
– Вот и оставался бы. У меня тоже есть японка-любовница. К сожалению, небогатая. Были и другие… да и сейчас есть. Мужчине нельзя быть долго без женщины. Правда, меня женили, когда мне было всего четырнадцать. Мать настояла. Жене девятнадцать, всё при ней, и лицо, и грудь, пышная такая! Но я не стал с ней спать, я хотел учиться. И только через восемь лет мать потребовала, чтобы я выполнил супружеский долг. Ей, видите ли, нагадали: если Фумэй – это моя жена – в определённый срок забеременеет, то сын – мать была уверена, что будет именно сын, – станет главой государства. Представляешь? Даже имя ему заранее выбрала – Цзинго![49] – Чжунчжен хохотнул. – Долг я выполнил, мальчик родился, так что будущему правителю Китая уже тринадцать лет. А я развёлся. Привык отдыхать в борделях.
– Я не хожу в бордели, у меня трое детей. Я их люблю. И жену люблю… и Амайю люблю! – последние слова Чаншунь почти выкрикнул и закрыл лицо руками.
В вагоне было тихо, только под полом равномерно стучали колёса на стыках рельсов. Некоторое время в купе царило молчание. Цзян с удивлением разглядывал друга с опущенной головой. Наконец сказал:
– Как я понимаю, Амайя – та самая японка?
– Амайя Кобаяси, – Чаншунь поднял голову. – «Вечерний дождь в маленьком лесу».
– Я знаю японский. А ещё понял, что ты признался жене в своей, так сказать, измене. – Чаншунь кивнул. – Ну и дурак! Ты же знаешь, в китайской традиции важно иметь наложниц, и это правильно: наложницы могли родить здоровых детей. Цинские императоры имели сотни наложниц. И ты бы привёз свою Амайю. – Цзян откровенно захохотал. – Вот бы твоя жена обрадовалась!
– Ага, нам только наложницы не хватает, – с вызовом сказал Чаншунь и в этот миг вдруг вспомнил Янь Ён с козой Байсюэ, которую он звал Белоснежкой. Кем была для него Ён, отдавшая раненому солдату свою невинность? Кем угодно, только не наложницей! А как назвать эту недолгую связь? Они же совсем чужие!
– Кстати, одна из них стала лучшей императрицей, – посерьёзнел генерал. – Если бы не Цыси, Китай до сих пор прозябал бы в качестве средневековой колонии европейцев.
– Только сын её оказался никудышним императором.
– Он слишком любил удовольствия. Я бы на его месте все силы приложил, чтобы избавить народ от мучений, стать настоящим «отцом нации». – Чжунчжен поймал иронический взгляд Чаншуня и резко сменил тему. – Да, всё забываю тебя спросить: ты знаешь, что твоя жена была переводчицей в нашей делегации на съезде в Москве? Так что вы оба оказались партийными переводчиками. Она даже преподнесла подарок Ленину.
– Она ничего об этом не писала, – хмуро сказал Чаншунь. – А при встрече было не до того.
