— Все здесь построено моими собственными руками. Вот юрта, которую я соорудил по прибытии. Все сорок бревен — из подаренного вами плота, любезный Михаил Александрович, пошли в дом. Низковат он снаружи, но зиму я провел преотлично. Видите: дом у меня врыт в землю, так теплее. Обратите внимание на печь, — говорил он, показывая убранство своего дома, — она заменяет мне зимой стол, диван, постель.
— Неужто не скучно в одиночестве?
— Что вы! Да за своими наблюдениями я забывал о времени. Потом я не один. Со мною здесь два казака-охотника. А до середины зимы жил еще тунгус Иван, знаток первобытных лесов. С большим сожалением в январе я отпустил его домой, к семье.
— А я, — признался Бестужев, — и в многолюдном Николаевске страдал ностальгией.
— Все зависит от настроя. Я приготовился к двум годам такой вот жизни. А вы, конечно, не думали зимовать в Николаевске.
— Пожалуй, вы правы. У вас, я гляжу, тут огород!
— Да, посадил картофель, редьку и капусту. А луку тут много дикого по лугам. К берегу, поди, приставали? А он на любой поляне.
— Куры-то, как я помню, у вас были, — сказал Михаил Александрович. — А откуда взялась лошадь?
— Поймали близ Буреи. Совсем одичала. Но сейчас пообвыкла. А без нее я даже не представляю, как бы мы вытянули на берег бревна. Впрочем, сейчас мы накроем стол, тогда и поговорим. Я очень истосковался по свежему человеку. С казаками обо всем переговорено за зиму. Да они у меня целыми днями на охоте, добывают экспонаты для моей зоологической коллекции. Заспиртовал уже образцы всех местных змей. Приготовил чучело соболя, есть шкура барса, чучела грызунов, многих птиц. Мечтаю о шкуре тигра.
Гостеприимный хозяин уговаривал Михаила Александровича остаться ночевать. Но Бестужев торопился. Еще предстояло плыть и плыть через Хинганское ущелье до устья Зеи, а там до Шилки, а там… Дороге, казалось, не будет конца. Одно утешало путника: на Зее мог оказаться попутный пароход.
Густав Иванович снабдил его свежей дичью, добытой недавно казаками. Они тепло простились.
И снова потянулась утомительная дорога.
Уже в Хинганском ущелье навстречу лодке из-за кривуна выплыли две баржи. «Начался очередной сплав, — обрадовался Михаил Александрович. — Теперь суда будут встречаться часто».
На баржах сплавлялась вниз по реке рота солдат. На палубе первой стоял приземистый офицер. Когда лодка и баржа поравнялись, Бестужев узнал командира 13-го батальона, строившего одну из станиц на Верхнем Амуре. Это там Михаилу Александровичу посчастливилось услышать свою песню о восстании Черниговского полка.
— Здравствуйте, капитан! — не вспомнив фамилии офицера, крикнул он.
— Позвольте, позвольте! Вы, кажется, останавливались у меня в станице Кумарской, в лонешном году, как говорят казаки?
— Совершенно верно, — подтвердил Бестужев.
— Откуда же вы теперь? — спросил Дьяченко.
— Из Мариинска!
— На этот раз будете плыть гораздо веселее. Скоро начнутся наши станицы, новые, с топорика. Они будут провожать вас до Шилки.
— А вы куда держите путь? — в свою очередь поинтересовался Михаил Александрович. — Тоже в Мариинск или в Николаевск?
— Нет, гораздо ближе. Через несколько дней рассчитываю быть на месте. Идем закладывать военный пост. Новое поселение батальона.
— Где сейчас генерал-губернатор?
— В Айгуне, — ответил капитан Дьяченко. — Ведет переговоры с китайцами о разграничении.
— Да что вы! Приятная новость! Ну, счастливого вам плавания!
— Счастливо и вам!
Первая рота 13-го батальона и лодка Бестужева разошлись.
С вечера, а потом и ночью, то чуть затихнув, то словно вновь набравшись сил, лил дождь. За песчаным амурским берегом, где до утра остановился отряд капитана Дьяченко, надрывались лягушки. Их квакающий хор заглушал шум дождя и ленивый плеск волн и наплывал на баржи сплошным «а-а-а…»
— Сколько их там? — удивлялся Игнат Тюменцев.
— Расквакались на непогоду, — объяснил Кузьма.
С неба, затянутого тучами, не проглядывала ни одна звездочка, на берегах — ни огонька.
Теперь совсем уже недалеко находилось место, предназначенное 13-му батальону для высадки. Чтобы не проехать его в темноте и не заблудиться в многочисленных здесь протоках и островах, капитан приказал остановиться. Завершался девятисотверстный, как считали топографы, путь первой роты от Благовещенска.
Где-то вправо уходила от Амура протока, чтобы принять Уссури, а впереди широко разлившийся Амур должен был сделать крутой поворот. И вот там, за поворотом, где правый его берег высок и холмист, отряду надлежало высадиться.
Разжигать костры под дождем не стали, погрызли сухарей и — спать.
— Ну и место — одни лягушки живут, — ворчал Михайло Леший, забираясь под брезент.
Так и уснул отряд под монотонный шум дождя, под наплывающее волнами квакание.
Но на заре, даже часовой проглядел когда, дождь незаметно затих. Перед восходом солнца, разбуженные хриплым, будто отсыревшим голосом Ряба-Кобылы, солдаты увидели на небе веселые розово-белые облака.
