— Глянь-ка, Михайло: рыба играет, — сказал Лешему Кузьма, указывая на реку.
Там после всплесков расходились круги и, тая, уплывали по течению. В стороне от лагеря над рекой опять кружил орел. На глазах у солдат он вдруг камнем упал на воду и тут же взмыл вверх, держа в вытянутых лапах белую рыбину.
— Ишь, хозяин поймал, половим и мы, — потирая руки, сказал Михайло. — Только приспособиться надо, кто знает, как ее тут брать.
— Ушицы бы свеженькой похлебать неплохо, — разжигая рыбацкую страсть Лешего, сказал Кузьма. — Ты уж, Михайло, постарайся. Надоела казенная еда.
Однако уху солдаты попробовали раньше, чем ожидали.
Под вечер на реке показалась лодка. Сидели в ней люди в берестяных шляпах. Лодка шла снизу, трое гребцов в ней, ловко орудуя короткими веслами, быстро гнали против течения выдолбленное из целого дерева суденышко. Пристали они у барж. Один из гребцов, не опасаясь нисколько солдат, соскочил на берег и вытянул на песок нос лодки. Двое других, улыбаясь и что-то выкрикивая на непонятном солдатам певучем языке, стали выбрасывать на берег рыбу. Серебряные сазаны, скользкие сомы и пятнистые зубастые щуки били хвостами. Солдаты сбежались к лодке и принялись отбрасывать рыбу подальше от воды.
Это приехали гольды, жившие неподалеку от лагеря в летнем стойбище, которое видел с утеса капитан Дьяченко. Гольды знали русских по первым сплавам и приехали в гости как к старым знакомым. Для них все русские солдаты были на одно лицо, и, может быть, они приняли линейцев 13-го батальона за тех, кто проезжал тут в прошлые годы. Рыбаки пытались объясниться с солдатами по-своему, солдаты в ответ коверкали русские слова, полагая, что такая ломаная речь понятнее будет гостям.
— Чем ловила, а? — допытывался Михайло, показывая на рыбу.
Рыбаки кивали на левый берег.
— Да нет, — говорил Кузьма, тыча пальцем в грудь Михайлы. — Он твоя спросил: чем ловил?
— Ловил, ловил, — запомнив последнее слово, смеялся гольд и тоже тыкал пальцем в могучую грудь Михайлы.
Разговор не получался, тогда Ряба-Кобыла протянул гостям кисет с табаком. К кисету сразу потянулись руки. Набив длинные трубки, гости уселись на корточки у костра. Прикурив от горевших сучьев, причмокивая губами и прищелкивая языком, они всячески показывали, что русский табак им нравится.
— Так-то оно лучше, а то зарядили: «ловил, ловил», — смеялся Леший.
Повар уже чистил рыбу и заваривал уху. Гости засобирались домой, но солдаты опять усадили их на место, угостили табаком и продержали в лагере до ужина.
За ужином Леший, усевшись рядом с понравившимся ему гольдом, показывал ему, как надо размачивать сухари, и подвигал к гостю сало: ешь, мол, наш солдатский харч.
Провожали рыбаков, когда над рекой уже густо высыпали звезды.
Потом все пошло по давнему, но уже забытому за дорогу, распорядку.
— Выходи строиться! Становись! — зычно прокричал Ряба-Кобыла. — Равняйсь! Тюменцев, убери брюхо. Подравняй носки. Смир-на!
Еще в одном месте дикого амурского берега зазвучала перекличка, а потом желанные для солдата слова: «Разойдись! Отбой!»
На матрасе, набитом свежей, не просохшей еще травой, Михайло Леший растянулся, как на мягкой перине. Он с облегчением подумал, что 14-й батальон и ненавистный ему унтер Кочет остались далеко, по меньшей мере, за тысячу верст от этого места. Можно теперь не прятаться, не ходить с оглядкой. Солдат улыбнулся в темноте, и перед глазами у него поплыли, зарябили амурские волны. Вскоре послышался богатырский храп.
Кузьма Сидоров хотел толкнуть Михайлу, чтобы тот перевернулся на бок и не храпел на всю палатку, но хлопотливый день, работа по устройству лагеря взяли свое, и сон тоже сморил старого солдата.
Дольше других ворочался Игнат Тюменцев. Где-то, как ему казалось совсем недалеко, бедовала Глаша, и не знала она, что все эти дни он плыл все ближе к ней. Может быть, она в этот час тоже не спит и думает о нем. Может, выходит на берег, ожидая сплава, всматривается в сторону заката, ждет… а он вот застрял тут. «Эх, Глаша, Глаша», — вздыхал Игнат.
Капитан Дьяченко, ночевавший в своей каюте на барже, думал о своих близких. Если судьба не вытянет ему новый жребий и придется с батальоном остаться здесь надолго, он на будущее лето вызовет к себе жену и сына. В эту зиму съездить в Иркутск едва ли представится возможность: и далеко, и забот будет много по строительству поста.
По палубе мерно ходил часовой. Звук его шагов то приближался к каюте, то удалялся от нее. Всплескивала, словно кто-то бросал камень, рыба. «Скорей бы подходили остальные роты, — думал капитан. — К зиме надо построиться. Работы край непочатый…»
