Дьяченко обошел кумирню и стал на краю обрыва. У подножия его клокотало стремительное течение, вращались в омутах захваченные им сучья и коряжины. Капитан невольно сделал шаг назад и осмотрелся.
На горизонте фиолетовой громадой поднимался горный хребет, маячивший еще с утра, сначала по правому борту плывущих барж, а потом возвышавшийся за кормой. На карте штаба войск Восточной Сибири этот хребет носил название Хохцир. Слева, огибая низменные, опоясанные у берегов зарослями тальника зеленые острова, переливалась солнечными бликами просторная Амурская протока. А коренной холмистый берег курчавился густым лиственным лесом. Над увалами только кое-где поднимались вершины хвойных деревьев. И на одном из них заметной вехой возвышалось гнездо орла. Сам же он неподвижно сидел на суку соседнего дерева.
Прямо перед глазами батальонного командира, за амурской гладью, зеленым луговым простором лежал левый берег. Капитану, немало проскакавшему в молодости уланом и драгуном по южным степям, он тоже показался степью, только кое-где оживленной отдельными рощицами деревьев. За этим луговым левым берегом проглядывалась полоска Амура, там они плыли с утра. И отсюда, с утеса, хорошо можно было проследить похожий на изгиб натянутого лука крутой поворот могучей реки на север, за гряду сопок.
Справа же, за речушкой, где пристали баржи и откуда сейчас доносились стук топоров, голоса солдат и тянуло запахом дыма, тоже возвышался увалистый берег с вековыми лесами. Потом уже капитан разглядел близ воды, поодаль от лагеря, несколько островерхих берестяных шалашей и султанчики поднимающихся над ними дымков. Значит, рядом кто-то живет. «Эвены, манегры…» — стал перебирать он в памяти названия амурских племен, встречавшихся по верхнему течению реки. И вдруг вспомнил: «Гольды!» О них, как о дружелюбном, промысловом народе рассказывал Михаил Иванович Венюков, а может быть, и кто-то еще.
Взгляд капитана Дьяченко опять пробежал по пустынной речной глади, над которой сновали одни птицы, и задержался на далекой полоске воды за левым берегом. Он в эту минуту живо представил себе тот многоверстный путь, который проделали его солдаты от Шилкинского завода в Забайкалье до этого вот холмистого берега в среднем течении Амура, и бесправные его солдаты, на которых мог накричать любой унтер, которые не раз попадали под тяжелый кулак офицера, а то и под розги, срезанные тут же в прибрежных тальниках, сейчас показались капитану настоящими богатырями. Они безропотно шли в дальние походы, то бечевой, то на веслах или шестах преодолевали тяжелые амурские версты. Голодали, мокли, тонули, мерзли, а шли вперед, лишь смутно ощущая, что такая вот их солдатская служба нужна не генерал-губернатору и не офицерам, которые их ведут, и даже не государю императору, а всей стране, России. Недаром звонко стучат сейчас плотницкие топоры в руках солдат линейных батальонов и в далеких верховьях Амура, и в низовьях реки у Николаевска, и вот здесь, в сотне-другой шагов от утеса, в лагере 13-го линейного Сибирского батальона. Стучат топоры, прокладывая России торный путь к Восточному океану. И за ротами линейцев встают свежими стенами новые русские селения. Пусть пока неказистые, наспех срубленные, но это уже оседлое человеческое жилье, вокруг которого лягут пашни, и свяжут эти селения между собой тропы и дороги. И самое обидное в том, что потомки вспомнят имена не тех, кто набивал мозоли о деревянное топорище и сгибался под бечевой, не Михайлу Лешего, Кузьму Сидорова или молодого солдата Игната Тюменцева, а только тех, кто отправлял их в дорогу.
«А что! — вдруг с задором подумал Дьяченко. — Построим вот здесь военный пост, и назову я одну из улиц «Линейной» — в честь всех линейных солдат».
…С треском обламывая сучья, ухнув, упало первое срубленное дерево. Было это 19 мая 1858 года. Ни командир 13-го линейного Сибирского батальона капитан Яков Васильевич Дьяченко, ни солдаты, свалившие дерево, не знали, что в этот день они заложили не просто военный пост, из которого удобно будет отправлять роты батальона вверх и вниз по Амуру, а при надобности и далее, не просто строят свои зимние квартиры, а основали будущий красавец город. Не ведали, не гадали они, что расползется он сначала по трем холмам деревянными и редкими красно-кирпичными строениями, а потом уж раскинется на полсотни километров вдоль берега и будет весело отражаться в речном плесе стеклом и белым камнем стен, трубами заводов, бетонной набережной. Будет он люден и красив…
Остаток дня ушел на устройство лагеря. На расчищенной от леса и кустарника площадке натянули несколько палаток, соорудили в них из жердей нары. Михайло Леший натаскал с берега камней и, никому не доверяя, установил на них котлы.
— Навес бы надо, — сказал он кашевару. — Ну да это мы с утра устроим. Ты пробуй кухню-то, заваривай ужин. Не тяни!
После ночного дождя день выдался по-летнему жаркий. Многие солдаты поснимали рубахи и говорили:
— А что, ребята, место против Забайкалья куда как теплое! Об эту пору в Шилкинском заводе холодней.
