— Однако, ты что? — не поверили казаки. Где это видано, чтобы за кошку рубль с гривной брали. Да это сколько надо белок добыть, чтобы одну кошку купить. Сбавляй, сбавляй, паря!
Купец долго торговался, клялся, что придет ему неизбежный конец и раззор, если он сбавит цену, но все-таки гривенник скостил и уперся. Даже собираться стал: не хотите, мол, и ладно, дальше отправлюсь.
— Все одно дорого, — мялись мужики. — Ежели белка за гривенник с пятаком идет.
Но купец, видно, проведал о нашествии мышей и знал, что переселенцам деваться некуда. Для вида, сочувственно цокая языком, он пошел к лодке.
Всегда покорные бабы тут заголосили:
— А мыши! — кричали они мужьям. — Запамятовали, поди, как они все погрызли. Кузнечиху вон рябую искусали. Ну, а как зимой в другой раз придут!..
— Ты, паря, повремени, — задержал торговца Мандрика, — мы счас промеж себя потолкуем.
Отошли казаки в сторону, посудили-порядили и сговорились взять на станицу двух кошек, а там, глядишь, свои разведутся. Четыре семьи из тех, кто жили в двух домах, собрали по полтиннику меди, пересчитали и высыпали купцу.
Бабы кинулись к сплетенной из талы корзине, выхватили двух кошек и домой!
— Гля-кось, как рады! — смеялись им вслед мужики. — Будто ситцев на платье набрали.
— Стой! — вдруг стукнул оземь костылем Мандрика. — Стой, бабы!
Казаки удивленно посмотрели на старика, чего это он расшумелся?
— Посмотреть надоть, будет ли приплод, — разъяснил Мандрика. — А может, там оба коты али кошки! Так и будем китайцу и дальше платить!
По такому серьезному делу баб вернули.
— Ай, дед! Ай, голова! — смеялись станичники. — А мы не догадались. Ну теперя ты, паря, сам и определяй, которая из них кошка, а который кот!
Но рябая Кузнечиха уже успела на весь берег объявить:
— Кошки обе, и смотреть неча!
Заглянули в корзину купца: там оставались одни кошки. Да и сам китаец разводил виновато руками, приговаривая:
— Кыска-мамка еси, кыска-казак нету.
— Что ж ты так вез, приплода-то теперь не будет, — досадовали казаки.
— Была кыска-казак, — сокрушался китаец, — была, все продал.
Говоря это, купец кривил душой. Прослышав от кочевых эвенков о нашествии на русские селения грызунов и почуяв прибыльное дело, он специально набрал одних кошек, чтобы у новоселов не завелось своих котят и они в будущем не сбили цену на такой неожиданный товар. Казакам ничего не оставалось делать, пришлось брать одних кошек.
Расходились казаки с покупками, несли по домам банки со спиртом, плиточный чай, куски соли, листовой маньчжурский табак. Женщины подвешивали покупки повыше — все еще боялись мышей — и расходились продолжать оставленные дела.
Шла весна. Надо было корчевать и пахать огороды, высаживать рассаду, достраивать стайки и амбары, городить огороды, ставить поскотину. Сам не построишь, не сделаешь, теперь уж никто не поможет. Работали, а сами нет-нет да и поглядывали на реку, не идет ли сплав. А то уж месяц, как началась распутица, ни одного свежего человека в станице не было. Главное же, провиант должны привезти. Может, и подселят еще кого — обещали. Да и новости будут из родимых краев.
Эх, зимние квартиры, зимние квартиры! Грезятся они солдатам в тяжелых походах, ну если уж не как рай, то почти как дом родной. Вспоминаются теплые казармы, где у каждого свое место на просторных нарах. И дух в них жилой, не то что в сырой землянке или в шалаше, где сколько ни живи, несет сырой глиной. На зимних квартирах и еда не всухомятку, как бывает в пути, а горячая, и хлебушко мягкий, а не сухари. И баня вовремя — отмывайся за все лето, отпаривай сухие мозоли. И ни комара, ни гнуса, одни тараканы, как в родном доме.
Только и длинная забайкальская зима пролетела. Кажется, совсем недавно, в октябре, вернувшись в Шилкинский завод, вырезал Игнат Тюменцев первую зарубку на рукоятке прихваченного еще из дома охотничьего ножа, отметив этой зарубкой, что исполнился год, как забрали его в солдаты. Сделал Игнат заметочку и загадал: если доведется поставить вторую зарубку здесь же в Шилкинском заводе, то встретится он еще раз с Глашей, и будет у них все хорошо. А не придется, значит, прощай суженая-любая, не стать тебе законной женой Игната, не обнимать ему тебя, Глашенька.
И вот уже на дворе конец апреля, и опять плывет 13-й линейный батальон вниз по Шилке. И произведенный в поручики командир второй роты Прещепенко сидит на палубе своей баржи с гитарой и поет:
Песню эту привезли офицеры, прибывшие с генерал-губернатором из Читы. А рядом с Читой деревня Засопошная, а там… «Да уж лучше об этом не вспоминать, не думать…» — останавливает себя Игнат.
