Так ничем окончился их спор. Но Козловский считал себя правым. Вслед за 13-м батальоном сплавлялись плоты новых переселенцев. На стоянках поручик, стараясь подделаться под простонародный говор, по многу раз задавал казакам один и тот же вопрос: «Отчего вы, казаки, в Амур-то решили плыть?» Переселенцы по-разному отвечали. Одни говорили: «Жребий такой выпал», другие: «Больно уж неохота оборотнем стать. Мы испокон века конные казаки». Оборотнями казаки называли пешее войско, а тех конных казаков, что не соглашались переселяться, начальство угрожало перевести в пешие. Но находились и такие, которые, вроде бы стесняясь, заявляли: «Побывать хочется, где прадеды жили. Новые места посмотреть тянет».
И все-таки заронил искру сомнения в душу офицера Михаил Александрович Бестужев, когда ненароком заметил: «Одними забайкальскими казаками такой огромный край не заселить. Сколько их казаков-то!» Козловский, вспоминая эти слова, спешил успокоить себя: «Нет, нет, государь должен на сей счет распорядиться… Он-то знает, что нельзя заселить Амур только казаками. Уже и так немало заколоченных домов стоит по Аргуни, Ингоде и Шилке». Подумав так, поручик успокаивался и опять мечтательно вглядывался в омытые майским дождем, готовые вот-вот окраситься первой зеленью речные берега. Вглядывался и гадал: «А что откроется вон за той горой?..»
Поручика радовало, когда его роте приказывали послать на берег лодку и поставить там столб, чтобы обозначить место для новой станицы, в добавление к тем, что были заложены в прошлом году. Так, в первый же день плавания по Амуру, Козловский сам ездил застолбить на просторном луговом берегу место для станицы Покровской. Это было недалеко от устья Шилки. Потом поставили столб с надписью: «Станица Амазар». А за новой станицей Игнашиной, где с прошлой осени стояли семь домов, выбрано было поздно вечером место для станицы Сверебеевой, и оставлены там два плота с новоселами.
Между тем первые роты батальона, не задерживаясь, шли вперед и так оторвались от остальных, что уже огни костров на их баржах во время ночного плавания не были видны. Генерал-губернатор спешил. Он намеревался побывать этим летом в Мариинске и Николаевске, затем посетить Сахалин.
И опять, как и в прошлогодний сплав, четвертая рота Козловского оказалась последней. Ей приказано было сопровождать караван переселенческих плотов, наблюдать за высадкой казаков в уже основанных в прошлом году станицах и в местах новых поселений.
Еще на Шилке поручик познакомился с казачьим есаулом Сухотиным. Это он, возвращаясь в 1856 году из тяжелого похода, прошел за два дня сто восемьдесят верст, за что и был произведен в урядники. За отличие в прошлом году Сухотин произведен генерал-губернатором сразу в есаулы, а в этот сплав он отвечал за постройку плотов и барж для казаков, а также за приобретение для переселенцев всех необходимых на новом месте товаров.
Все шло хорошо: и плавание по большой воде, и высадка проходили успешно, но есаул был чем-то постоянно удручен. Даже казаки, провожая его высокую фигуру, своей сухощавостью словно оправдывавшую фамилию, удивленно говорили, что есаула будто кто подменил. И в пути на барже с грузами, на берегу во время высадки очередных переселенцев, когда по его приказу выдавали им казенный провиант, ткани, нитки и мыло — он, казалось, думал о чем-то постороннем. По рассказам казаков, раньше общительный есаул теперь сторонился людей. Чаще всего его видели перебиравшим какие-то казенные бумаги и что-то считающим то на пальцах, то на четвертушке бумаги изгрызанным карандашом.
На одной из остановок, когда уже недалеко оставалось до построенной четвертой ротой станицы Толбузиной, есаул Сухотин вывел на берег своего коня. Приказав выдать казакам все, что им было положено, он вскочил в седло и рысцой поехал в сторону возвышавшегося у самой воды утеса. Казаки, запятые выгрузкой своего имущества, солдаты, помогавшие им, не сразу заметили на вершине утеса всадника. Не успели они удивиться, зачем туда поднялся есаул, как щелкнул пистолетный выстрел, и тело Сухотина, свалившись с лошади, ударяясь о выступы обрыва, покатилось в Амур.
— Лодку! — крикнул Козловский и сам побежал к солдатам, отцеплявшим лодку от кормы баржи.
Линейцы, не мешкая, уселись за весла, и лодка понеслась к месту неожиданной трагедии. Следом поспешила долбленая ветка казаков, но тела есаула, сколько ни искали, обнаружить не удалось. У подножия утеса, в большую воду, течение было особенно стремительным, и оно подхватило и унесло труп.
Лодки, покрутившись возле утеса, прошли еще с четверть версты дальше по течению, но поиски оказались безрезультатными.
Случай этот потряс поручика. Он не мог найти никакого объяснения поступку есаула и упрекал себя за то, что не поговорил раньше с казачьим офицером, хотя и видел, что тот чем-то обеспокоен. «Как же это я! — казнил себя поручик. — Может быть, все можно было устроить и решить …»
