Когда вернулись к месту остановки, туда прибежала оседланная лошадь Сухотина. Казаки поймали испуганного жеребца, успокоили и, когда расседлывали, нашли под седлом перчатку, а в ней записку. Козловский развернул сложенный аккуратно клочок бумаги и, с трудом разбирая наспех написанные неопытной рукой слова, прочитал: «Я не смог снести позора. Из отпущенных мне казенных сумм я не досчитал трех тысяч рублей. Одно знаю: их я на себя не тратил. Ни единого рубля. Передайте…» Два последних слова в записке были старательно зачеркнуты.
Как ни расстроило, ни ошеломило всех это происшествие, время не ждало. Проплывали мимо на плотах, построенных Сухотиным, казачьи семьи. Плоты походили один на другой: весло впереди, весло позади. Посредине одна или две телеги то с сеном, то с кладью. Мордами к телегам привязаны лошади и коровы. Рядом с телегой наваленный в кучу разный домашний скарб. Казачки, закутанные в теплые, овечьей шерсти шали, мальчишки в старых отцовских шапках. Казаки по-домашнему в стеганых халатах, а у длинных рулевых весел линейные солдаты. Пора было отправляться и ротным баржам, обгонять плоты до новой остановки.
Козловский спрятал записку Сухотина, забрал оставленную на виду кожаную сумку есаула с бумагами, которую тот всегда носил с собой, и приказал отваливать.
Перед вечером солдаты оживились, заговорили, стали показывать на берег. Козловский, удрученный гибелью есаула, не сразу понял, в чем дело, но потом пригляделся к местности и узнал ее. Сейчас за кривуном должна была открыться станица Толбузина, построенная его ротой прошлым летом.
Солдаты знали, что здесь будет остановка. Еще перед отправлением в поход батальонный командир объявил, что три первые роты будут идти передовым отрядом, избегая остановок. Но всем ротам разрешено причаливать на короткий отдых в тех станицах, которые они построили в прошлом году.
И вот показались еще не потемневшие от времени, словно срубленные только вчера, постройки станицы Толбузиной. К домам, поставленным линейцами, прибавились надворные строения: амбары, стайки, какие-то клетушки. В стороне тянулся дым от приземистой бани.
Козловский ожидал, что встречать роту сбегутся все жители, но на берег вышли только два старика да страдавшая в тот день зубами рябая Кузнечиха. Один из стариков, переставляя плохо слушавшиеся ноги, подпираясь палкой, поспешил навстречу офицеру.
— Ах ты, господи, да это никак гости дорогие! — выкрикивал он.
— Здравствуй, Мандрика! — узнав старика, сказал Козловский.
— Здравия желаю! Да вы никак уже поручик! — стараясь вытянуться попрямее и казаться бравым казаком, отвечал Мандрика.
— А где народ?
— Так что на работе, ваше благородие, — сказал второй старик.
— И пашут, и сеют, и огороды сажают, — заговорила Кузнечиха.
— Ну, мы у вас заночуем, дождемся казаков. Тут к вам плот должен пристать. Две новых семьи останутся.
— Ну, ин и ладно, ну, ин и добро, — приговаривал Мандрика. — А нет ли кого к нам из Стрелки?
— Право, не помню… Да, плыл с нами есаул из вашей станицы, Сухотин…
— Николай-то, а иде ж он? — оживился Мандрика.
— Беда с ним случилась. Погиб…
— Как так?:— сняв шапку, спросил Мандрика. — Утоп или что?
Рябая Кузнечиха заохала, хотя и не знала есаула. Поручик рассказал о самоубийстве Сухотина и о записке, которую он оставил.
— Ай, нет. Не мог Николай казенные деньги потратить, — говорил Мандрика. — Не такой он казак был. Видать, злые люди подвели. — Погоревав, Мандрика стал звать офицера в гости.
— А ты меня чайком из шульты своей угостишь?
— Рад бы, — старик развел руками, — вот как бы рад! Только какой я теперя ходок, а за шультой в леса надо идти. Ванюшке-то сколь раз баил: срезал бы с березы шульту, принес. А он все обещается. Вот «жеребчика» могу заварить. Вы, ить, «жеребчик» уважали.
— Да это же превосходно! — согласился Козловский.
Старик повел офицера к себе, а солдаты разбрелись по станице. Заходили во дворы, вспоминали, кто рубил какой сруб, что с кем здесь произошло. С полей и огородов начали возвращаться жители, зазывали знакомых линейцев к себе, показывали, что сделали за зиму, расспрашивали о дороге, а потом доставали из заветных уголков припасенный еще с приезда китайского купца спирт и наливали гостям по чарке.
— Обживаемся, — рассказывал Мандрика, усадив командира роты на свою завалинку. — Я вот стайку каку отгрохал, сто годов стоять будет. Плетень потихоньку горожу. А Ванюшка с Настей да с Марфой моей, как потеплело, день-деньской в поле… Зато сеять зачинал я. У нас это, — посмотрел Мандрика на поручика, — все одно как праздник. Бабы с утра баню истопили, помылись мы с Ванюхой. Позавтракали, коней запрягли, все уложили и всей семьей на пашню. Там я сам лукошко ярицей насыпал доверху, чтоб уродило полно, и пошел — горсть зерна влево сыпану, ровненько так, как по дужке, горсть вправо. Исстари ведется, чтобы первый конец старики засевали. Хлебушко от этого гуще родится.
Мандрика улыбнулся беззубым ртом, потом засмеялся, даже прихлопнул себя по коленке.
