— А назавтра, соседи чуть не поссорились! Стариков-то нас всего два на станицу, и всем хочется, чтобы мы сеять начинали. Вот, значит, один меня тянет к себе, а другой — к себе…
Рассказывая, старик не забывал про чай. Разложил костер, налил в глиняный горшок воды. Когда костер разгорелся, сунул в него кусок жести с обкатанным речным галечником. Настрогал кирпичного чаю.
— Сейчас и «жеребчик» поспеет, — приговаривал он, высыпая в горшок с водой заварку.
Когда камни в костре, по мнению старика, достаточно раскалились, он стал выбирать их деревянной рогулькой и один за другим бросать в горшок. Вода зашипела, над горшком поднялся пар, а старик все подбрасывал в него горячие камни. И вот вода запузырилась, а потом и закипела.
— Заиграл «жеребчик», — обрадовался Мандрика и поспешил в избу за кружками.
Только начали пить, как прикатили на телеге Настя, Иван и Марфа.
— Что же ты, казак, такого гостя потчуешь «жеребчиком». Его на пахоте да на покосе пьют, а не дома! Мы с Настей враз сготовим, — напустилась на Мандрику Марфа. — И черемши на елани нарвали. Вон целу котомку привезли.
— Спасибо, спасибо! — отказывался Козловский. — Вон мои молодцы готовят ужин. А мне с дороги чайку захотелось, вот мы тут и чаюем. Да, кажется, и плот сюда заворачивает. Ну да, это к вам новоселы! Надо идти встречать.
Весть о приезде новоселов моментально облетела станицу. К берегу потянулись почти все жители. Казаки с плота всматривались в станицу, стараясь угадать, хорошее или плохое место им досталось. Не топит ли здесь берег наводнение, нет ли в станице земляков?
— Да ведь это Мандрика! — донеслось с плота. — Здорово, паря! Ванюха, ты ли, друг ситный! — прокричал тот же голос.
— Дедка, дедка! А вот он и я! Говорил, приплыву, и вот приплыл!
Еще не разглядев никого на плоту, Мандрика узнал голос Семки, своего малолетнего приятеля.
— Семушка, голубь, аль это ты!
— Я, дедка, я! Счас я к тебе прибегу!
— А это ты, кум, что ли? — узнав Семкиного отца, кричал Иван.
Мандрика, Иван, Марфа и Настя обрадовались приезду своих прежних соседей по Усть-Стрелке, словно это были самые близкие родственники.
— Давай, кум, — кричал Иван, — давай прямо на наш двор! Пока обстроишься, у нас поживешь.
Первым на берег соскочил Семка и кинулся к деду Мандрике.
— А чо, дедка, — восклицал он, — рыбачить пойдем? Мордушку-то сплел?
— Сплетем, Семушка, сплетем. Все недосуг было. А теперя ты приехал, вместе сплетем.
— А твоя, дедка, мордушка пропала. Как ты уплыл, так и пропала. Шарил я ее, шарил — нет.
— Ах ты, Семушка, ах ты, голубь, теперя и у нас в станице парнишки будут, а то не было, — говорил Мандрика.
— Ну ладно, дедка, я побег!
— Да куда ж ты, Семушка?
— Ново место погляжу, а то все баили, баили: Амур, Толбузина, а какая она, Толбузина! — и Семка вприпрыжку умчался.
Отец Семки и казак с Аргуни, тоже приехавший на поселение в Толбузиной, расспрашивали Мандрику и Ивана, как здесь покосы, какова земля, есть ли звери. Расспросам не было бы конца, если бы Козловский не приказал сгружаться.
Разгрузку закончили уже в темноте. А ночью солдаты разложили большой костер, и к нему пришли сначала молодые казаки с женами, а потом, услышав веселые голоса, смех и песни, потянулись остальные толбузинцы.
— Вот это по-нашему, по-устьстрелочному, — приговаривал Мандрика, глядя, как подвыпившие казаки и солдаты пустились в пляс.
И когда уставшие плясуны уселись передохнуть прямо на землю, Мандрика попросил:
— А что, Настенька, запела бы батьки твово песню. Теперя и подтянуть есть кому. Нас, казаков усть-стрелочных, добавилось.
У Насти сегодня особенное настроение. Еще в поле она стала вдруг прислушиваться к себе. И веря и не веря почувствовала, что в ней произошла желанная перемена. Когда в полдень они сели отдыхать, Настя, смущаясь, шепнула об этом своей свекрови. Марфа придирчиво порасспрашивала Настю о том, что она чувствует, и, перекрестившись, сказала: «Слава тебе, господи, вот и дождались мы с дедом внучка». И сейчас, храня пока с Марфой эту радостную тайну, Настя не стала отнекиваться и, вглядываясь в пламя костра, запела:
Оказалось, что песню знали не только казаки Усть-Стрелочной сотни, пели ее и на Аргуни, слышали и некоторые солдаты. Пригорюнились старики, вспоминая поход пятьдесят шестого года. Видел Мандрика в эту минуту, в изменчивых бликах костра, видел как живого обмороженного и закопченного дымом дружка своего, Настиного родителя Кузьму Пешкова. Были и среди линейных солдат четвертой роты участники той бедственной экспедиции. И подхватили они бесхитростные слова:
