— И ему бы снесла, — фыркнула Нина. — Тоже, небось, промок.
Люся промолчала, будто не поняла. Но Галя и Нина так засмеялись, что было ясно: всё-то они знают.
— Ох, Люська, — Галя сочувственно вздохнула. — Смотри, перекрутишь.
— Ничего я не кручу, — Люся изо всех сил сдерживала слёзы.
— Крутишь. Водишь парня на верёвочке, а смотри, перекрутишь.
— Мужикам одно нужно, — кивнула Нина. — Вон, посмотри, что в палатах, без рук, без ног, а туда же…
— А как уступишь, — Галя горько покачала головой, — он своё возьмёт и нет его.
— Тоже верно, — согласилась Нина. — Вот только откажешь ему когда, так он ещё раньше смоется. Так что смотри, Люська. Что так, что этак. Но хоть удовольствие получишь.
«Да нет же в этом никакого удовольствия, только боль и грязь», — возразила про себя Люся. Пока Галя с Ниной говорили, она разобрала постель и легла, отвернулась к стене, накрывшись с головой одеялом.
— Смотри, Люсь, — сказала Галя. — Зла мы тебе не посоветуем.
Они что-то ещё говорили, но она уже не слушала. Лежала, зажмурившись и стараясь не зареветь в голос. Господи, что же ей делать, господи, ну, не может она этого. Удовольствие… нет там никакого удовольствия, только боль и грязь. И Кирочка понимает это, не просит, с руками не лезет, а они… Ох, Кирочка, ну, как ни прячтся, а всё на глазах, всё равно все всё знают. Даже то, чего не было. И с советами лезут, а ей ничьи советы не нужны. Сердцу не прикажешь. И не посоветуешь. Ведь как увидела она его тогда…
…Нет, само по себе она бы никогда не пошла туда, в тот страшный отсек, откуда доносились стоны и крики, а сёстры убегали в ужасе. О свезённых туда рабах-спальниках такое рассказывали, такое… нет, никогда она и близко бы не подошла. Но ей дали какой-то регистрационный журнал и сказали:
— Отнеси Аристову.
— Юрию Анатольевичу? — уточнила она.
— Ну да. Нам, — Таисья-регистраторша фыркнула, — туда не с руки, а ты-то с ним как раз работаешь.
Она только-только начала работать и отлично понимала, что работа её — это так, повод платить ей зарплату и выдавать паёк. Всё-таки не инвалидная карточка, а чуть побольше. И она пошла. Это её работа и её надо сделать. Надо, надо… И… после всего, что с ей было, она уже ничего не боится, страшнее того, что было, уже ничего не будет. Не может быть…
…Люся всхлипнула, не открывая глаз. Господи, как она боялась…
…У закрытой двери в отсек сидел усатый Василий Лукич, санитар.
— Мне к доктору Аристову, — робко сказала она, показывая Василию Лукичу журнал.
— Здесь он, — кивнул Василий Лукич. — Давай отнесу, а ты здесь посиди. Они, правда, попритихли сейчас, а всё ж… Не место тебе там.
Она робко возразила:
— Спасибо, Василий Лукич, только… только это ж работа.
Он улыбнулся.
— Ну, раз так, иди смелей. И если что, кричи. Я рядом.
Он открыл перед ней дверь, и она вошла. В обычный коридор, с обычными госпитальными запахами и звуками. Где же здесь Юрий Анатольевич? Вроде, вон его голос. Она осторожно шла по коридору, прислушиваясь к стонам и всхлипам из-за дверей. Заглядывать в палаты она боялась: ей уже насказали, что они там все голые, ну, совсем без ничего, даже простынёй укрыть не дают, маньяки… За её спиной еле слышно стукнула дверь. Она оглянулась и похолодела: огромный голый негр надвигался на неё с застывшим на лице белым, как у черепа, оскалом. Она ойкнула и бросилась бежать по коридору. Не к выходу — его как раз загораживал этот страшный негр, а вперёд и, уже ничего не понимая и не сознавая от страха, влетела в первую же открытую дверь. Огляделась и… и увидела его. Он лежал на кровати, голый, широкие ременные петли застёгнуты на запястьях и щиколотках, ослепительно белые на тёмной коже марлевые наклейки на груди и животе, застывшее в бессильной ненависти лицо… Он смотрел в потолок и только часто дышал, жадно хватая воздух. Она смотрела на его лицо, покрытые серой коркой губы и даже не заметила, есть ли ещё кто в палате. И весь страх у неё прошёл, делся куда-то. Она стояла и смотрела, а он вдруг начал хрипеть, дёргаться, выгибаясь, пытаясь порвать петли. Она попятилась, наткнулась на кого-то сзади, но испугаться не успела.
— Люся? Ты что? Зачем?
— Ой, Юрий Анатольевич, вот.
Он взял у неё журнал, поглядел на обложку и хмыкнул:
— И кто тебя послал?
— Таисья, — робко ответила она.
— Ну ясно, — кивнул Аристов. — Ладно, с ней я сам поговорю, — быстро раскрыл журнал, расписался и пытливо посмотрел на неё. — Очень испугалась?
Она бы ответила, но тут этот закричал, забился.
— Иди, Люся, — Аристов за руку повёл её к двери.
— Юрий Анатольевич, — спросила она уже в коридоре, — а что с ним? Это… это от боли?
— Да, Люся.
Аристов отдал ей журнал и довёл до выхода из отсека…
…Люся вздохнула и прислушалась. Вроде, девочки уже легли. Ох, Кира, Кирочка, сколько ж ты муки принял. Раненый, да ещё горячка эта. Господи, что же теперь будет? Что же ей делать? Что?
