В нем ничего не осталось от прежнего человека: после того, как он испытал на себе заботы других, как он видел вокруг себя свет, разливаемый самоотвержением, он сам почувствовал себя кротким, любящим, благодарным; добрые, великодушные чувства очищали его сердце, подобно тому, как свежий воздух очищает и расширяет легкие, по выходе из какой-нибудь клоаки. Болезнь переродила его; выздоровление являлось для него воскресением к новой жизни, к жизни незапятнанной.
Когда монахине приходилось оставлять его, чтобы идти в церковь или в кухню, она давала ему для развлечения читать книги. Это были небольшие рассказы, одобренные святейшими отцами епископами, архиепископами и кардиналами, которые подписали на заглавном листе свое имя и поставили крест. Назывались они: „Истинная жизнь“, „От земли до неба“, „Гаспар или блудный сын“, „Помни“ и проч.; в них не было ни поучений, ни прямо высказанных нравственных правил. Но в них постоянно изображалось, как совершенно просто, при стечении самых обычных и естественных обстоятельств, порок был всегда наказан или исправлен, добродетель награждена чистым и скромным счастьем. Прочитав такую ханжескую брошюру, Шамар чувствовал себя спокойным и просветленным: он решался поступать хорошо, раз это так легко и так выгодно. Во время болезни он забыл, что был осужден. Он это вспомнил без большого беспокойства и не тревожился этим. В книжках доброй сестрицы он прочел истории многих осужденных, которые вернулись к религии и устроили себе честную и в сущности очень приятную жизнь. Провидение не оставит его. Каторга и галеры не существуют более. Значит, он уйдет куда-нибудь далеко, в Кайенну или в Новую Каледонию, лучше в Новую Каледонию, где климат здоровее. Там он будет обрабатывать землю. Впрочем, он не будет простой ссыльный, как другие: анархизм — ведь это политика, а политика — анархизм; ему будут оказывать особое уважение, с ним будут обращаться лучше, чем с прочими. Благодаря своему примерному поведению, он скоро приобретет некоторую независимость и собственное поле, которое станет обрабатывать. Работа под открытым небом дает мир и покой. Он будет вести себя благоразумно. Чтобы не спать одному, что снова начинало мучить его, он женится на какой-нибудь ссыльной и положит начало целому поколению колонистов, людей свободных: с какой стати уничтожать настоящее общество, когда всякий человек носит в себе семя общества будущего?
Эти мысли утешали Шамара еще больше, чем солнце, лучи которого, проникая в окно, рисовали на светлой стене черную тень решетки: охваченный приятною ленью, он забывал весь свет. Но свет не забывал его. Г. Лелонг де-Рожерэ и доктор Шаржбеф с любовью следили за его выздоровлением. Мало-по-малу директор смягчил в отношении к нему свою административную суровость. Он ласково разговаривал с ним, расспрашивал, хорошо ли он пообедал, есть ли у него аппетит, хорошо ли варит его желудок, спокойно ли он спит. Он называл его: „мой друг“. Это внимание трогало больного: положительно между ним и обществом восстановился мир. Выходя из лазарета, директор и доктор всякий раз все более и более радовались тому, что опасность рецидива уменьшается. Между тем министерство, пресса, общественное мнение волновались, находя, что дело слишком затянулось: болезнь осужденного продолжалась непозволительно долго. Снова пошли слухи о бегстве, которому более или менее покровительствовало начальство, из страха перед местью анархистов, и им верили. В палату поступила новая петиция о запросе. Прежде чем назначить срок прений по этому вопросу, министерство запросило доктора Шаржбефа, когда больному можно будет выйти из лазарета. Доктор ответил вполне беспристрастным отчетом и в заключение заявил, что по совести запрещает больному на неопределенный срок выход, который может быть для него гибельным“.
Подкрепившись этим свидетельством, министр весьма красноречиво объяснил палате, что болезнь укрывает больного от действия правосудия; это, — сказал он, — есть патологическая привилегия. В свою речь он вставил несколько красивых фраз, сравнивая современные больницы с церквами, которые в былые времена давали неприкосновенное убежище. Вся палата разразилась рукоплесканиями при этом сравнении: правая приветствовала его, как знак почтения правительства к церкви; левая, напротив, находила, что он кстати противопоставил светское учреждение обычаю, запятнанному клерикализмом. Когда оратор вернулся на место, товарищи встретили его поздравлениями. Речь его решено было напечатать и публично выставить.