Однако, через несколько дней Шамар был в состоянии вставать. Он сначала прошелся немного по комнате; сестра и фельдшер поддерживали его, ноги его ослабели и казались ему пустыми. Потом, мало помалу, как он выучился говорить, так он стал учиться и ходить один. Он с каждым днем проводил все больше и больше времени на ногах. Наконец, настал час, когда он, окончательно выздоровев, вышел из лазарета и вернулся в свою камеру. Стены ее показались ему более тесными, окна более узкими, постель более жесткою, пол более холодным, чем прежде. День тянулся длинный и ничем не занятый. А между тем Шамар не очень скучал; в сущности, самая скука занимала его. За неимением достаточного пространства для ходьбы, он копался в собственной, обновленной душе: в здоровой, светлой душе, открытой для добрых, доверчивых, радостных чувств; он рассматривал ее со всех сторон, как осматривают собственный, вновь приобретенный дом, который собираются меблировать по собственному вкусу. Да, огонь горячки, лекарства, тишина выздоровления — все это очистило, омыло, выполоскало, переделало Шамара заново. Его ненависть, его стремление к насилию исчезли; в прежнее время, когда жизнь не давала ему ничего кроме бедствий, он презирал жизнь и свою, и чужую. Теперь, когда он почувствовал в жилах, в костях, во всем теле сладкий и могучий призыв к жизни, он полюбил жизнь. Теперь, когда нежная заботливость окружающих показала ему, что такое благополучие, ему стало казаться, что единственное желательное, единственное возможное существование для человека — это существование честного труженика. Несомненно, он переродился. Корабль увезет его далеко, далеко, в другой свет, и там начнется для него настоящая жизнь, жизнь хорошего работника, жизнь честного человека. И Шамар не лгал сам перед собой; даже исповедник-гипнотизер не нашел бы в нем никакого дурного инстинкта. Он уснул счастливый, крепким сном.
Шум ключей разбудил его. В ночной темноте окно его камеры уже вырисовывалось беловатым пятном. Заключенный быстро вскочил и сел на постели: свет фонаря упал на пол. Дверь открылась; вошли несколько человек. Шамар узнал сторожа, бороду директора, сутану священника, и увидел еще одного господина, который держал в руках высокую шляпу, блестевшую при свете фонаря. Шамар выпрямился, опираясь на левую руку, а правым кулаком тер себе глаза, спрашивая:
— Что? что? что там такое?
Тогда господин с высокой шляпой отделился от прочих, подошел и проговорил твердым голосом:
— Шамар, на вашу просьбу о помиловании последовал отказ; час возмездия наступил, будьте мужественны!
Осужденный стащил простыню, соскочил с кровати и сел на край матраца, спустив ноги; рубашка его расстегнулась, он смотрел расширенными и остановившимися глазами. Как человек еще не вполне проснувшийся, он с минуту молчал, машинально почесывая свои волосатые ноги. Потом он произнес хриплым голосом только одно слово, не то крик, не то шепот:
— Подлецы!
Так как он продолжал сидеть неподвижно, то директор попросил его одеться, одеться поскорей. Шамар всунул ноги в панталоны:
— Подлецы! подлецы! — повторял он. — Так вот для чего вы меня лечили! Вы не могли дать мне спокойно околеть на постели, как какому-нибудь буржуа. Как можно! То для вас. А меня надо убить. Вы меня откармливали на убой!
Он натянул куртку сильным движением плеч. Г. Лелонг де-Рожерэ прервал его и спросил решительным, но сострадательным топом, нет ли у него какого-нибудь последнего желания, не хочет ли он получить утешение религии и выпить стаканчик рома. Но Шамар, не отвечая ему, продолжал свой монолог.
— Экая беда! И что я был за... как я мог поверить их доброте, их состраданию! Эх, эх, эх!
Помощник палача отрезал воротник у его рубашки.
— Так, так, — сказал он, — открывайте мне шею. Теперь мне можно простудиться; на это никто не обращает внимание, все равно я буду лежать в яме.
Ему завязали руки за спиной. Он обратился к тюремному священнику, который показывал ему распятие, и заговорил с ним:
— Ну, вы, батька, спрячьте-ка это; вы опоздали с вашими фигурами да с красивыми фразами. Честное слово, вчера вы могли заставить меня поверить всему, чему хотели. Обо мне заботились, меня вылечили, за мной ухаживали, как за маленьким ребенком, за мной, бездельником анархистом. Если бы со мной всегда хорошо обращались, у меня не было бы и охоты все взрывать... Я чувствовал, что стал добрым, что готов на всякие добродетели. У меня сделалось совсем новое сердце, совсем белая душа. Ваша сестрица начала переворачивать мне все нутро; она давала мне читать книги с божественным. Вот когда вам надо было прийти с вашим картонным Богом. Я бы все принял. Сегодня я не так глуп.
Рассуждая таким образом, Шамар позволял помощникам одевать и вести себя. Его толкали, он шел. Маленькая процессия дошла до ворот тюрьмы; одна створка открылась. Послышались шумные крики толпы. В туманных, предрассветных сумерках площадь казалась черною от кишевшего на ней народа. Посредине ее, на мглистом небе вырисовывался силуэт эшафота, с его столбами и с висевшим наискось клинком,