А после мы попрощались с четой Делоне и пошли прогуливаться по городским улицам. Привлеченные знакомой мелодией, мы зашли в одну милую кафешку. Здесь играл патефон с записью Шаляпина. По видимому, владельцем кафе был какой-то русский, из эмигрантов. По стенам я увидел фотографии старой Москвы. В этот час здесь было мало народу. Мы с Настей заняли один из свободных столиков и заказали себе белого вина и устриц. Бас Шаляпина рокотал по пустому залу. Это была песня «Очи черные». Настя улыбалась, оглядывая фотографии. И вдруг я увидел среди них зимнюю Пречистенку. И не смотря на веселую мелодию песни, мне отчего-то стало тревожно. Будто какие-то старые и давно забытые воспоминания постучались в моё сердце. И оно сжалось от боли и тоски. Сначала я даже не понял, с чем всё это связано. Какая-то давно забытая тревога охватила меня с головы до ног. И тут я, наконец, вспомнил! Я вспомнил о своём близком друге. О Мите. Это и были те самые воспоминания, которые я гнал от себя все эти годы. Я запрещал себе думать о нём и вспоминать тот самый день, когда я увидел Митю в гробу, в том самом английском смокинге, купленном мною в дорогом магазине на Кузнецком мосту.
По выражению моего лица Настя довольно быстро поняла, что что-то изменилось. Взгляд её зеленых глаз потускнел и сделался тревожным.
– Джордж, что с тобой? Что-то случилось?
– Да… То есть, нет…
– Я же вижу. О чём ты сейчас думаешь?
– Раньше ты умела читать мысли…
– Я и сейчас умею. Но не хочу. Джордж, не пугай меня. Что произошло?
– Это не сейчас произошло. Это произошло тогда, в 1901 году.
– Говори же…
– Ты помнишь Митю?
– Какого Митю? – переспросила она и посмотрела на меня невинным взором.
– Как это какого? Моего друга.
– А разве у тебя был друг? – с улыбкой парировала она.
– Ты прекрасно помнишь, что был. Его звали Митрофаном Алексеевичем Кортневым.
– Ах, да… Кажется, теперь я что-то припоминаю. Это такой невзрачный увалень, правильно?
– Возможно. Разве ты не помнишь, как мы приходили к тебе с ним в гости?
– Георгий, с тех пор прошло столько лет, что многое мне кажется сплошным сном. Я тогда была очень молода и ветрена. И совсем не помню некоторые детали.
– Я тоже пытался о нём забыть. Я забыл о нём еще в России. И уж тем более, почти не вспоминал в Париже. Прошлая жизнь в России стала для меня такой далекой, что многие события из юности мне кажутся событиями из другой жизни.
– Так вот и я всё помню смутно. Да, кажется, вы приходили к нам в гости. Я вспоминаю, что этот самый Митя был очень неуклюжим, но добрым малым.
– Да, это так. Он был очень добрым. А еще я хоронил его в тот же год, когда ты уехала. Его могила находиться на Новодевичьем кладбище.
Настя изменилась в лице. Она положила свою ладонь поверх моей ладони.
– Прости, Георгий. Я об этом не знала.
– О чём ты не знала?
– О том, что он умер.
– А разве ты с ним не виделась накануне?
– Георгий, что за бред ты несёшь? Перед отъездом я общалась только с тобою. И ни с кем другим.
– Настя, я разговаривал с ним незадолго до его трагического ухода, и он сказал мне, что ты общалась и с ним. Что ты встречалась с нами обоими.
– Это он тебе сказал?
– Да.
После этих слов Настя фыркнула и, запрокинув голову, громко рассмеялась.
– Прости меня, Джордж. Я хохочу в самый неподходящий момент, но я не могу реагировать иначе на весь этот бред.
– А разве это бред?
– Ну, конечно. Подумай сам, как бы я умудрилась встречаться с вами двумя, да еще одновременно. Прости, я понимаю, что тебя и твоего покойного друга связывали весьма близкие и дружеские отношения, и мне не хотелось бы оскорблять светлую память об этом человеке. Но так как задеты воспоминания обо мне, то я вынуждена расставить всё на места. Твой Митрофан находился в столь нежном возрасте, когда юноши, подобные ему, довольно часто предаются романтическим фантазиям и мечтам. И эти мечты порою замещают собой реальные события.
– Пусть так, – кивнул я. – А знаешь ли ты о том, что после твоего отъезда я все-таки попал в Преображенскую больницу и долго лечился там от страшного диагноза.
– Милый мой Джордж, мне очень жаль, что всё так вышло. Если можешь, то прости меня. Я знаю, что ты художник, и у тебя очень тонкая душевная организация. И тогда ты, видимо, был сильно потрясён нашими первыми чувствами, а после и нашей разлукой, что нервы твои не выдержали, и ты серьезно заболел.
Она вскочила со стула и, обогнув столик, подошла ко мне очень близко и обняла меня за голову. А после она наклонилась и стала целовать мои мокрые от слёз глаза. Да, господа, предательские слёзы вдруг хлынули из моих глаз, а из сердца вновь выскользнула игла, по имени Митя Кортнев.
– Бедный мой, бедный, – шептала она, лаская меня горячими губами и тонкими пальцами. Она гладила, говорила нежные слова и успокаивала меня, словно маленького мальчика. – Ты просто сильно любил меня, Георгий.
– Я и сейчас тебя люблю, – отвечал я. – Я любил тебя всю свою жизнь.
На глазах у Гурьева блеснули слезы. Он залпом выпил оставшееся в бокале вино и снова наполнил его доверху.