Сердце мое сделало кульбит, и я почувствовал внезапно подступившую дурноту. У меня мгновенно потемнело в глазах, и, кажется, я потерял сознание. Очнулся я быстро, но совсем в ином помещении. Как оказалось позднее, одна из боковых комнат Анастасии была обустроена на манер средневекового подземелья, стены которого были тоже облицованы восточной мозаикой. И что вы думаете? Это было то самое подземелье из моего тогдашнего дурного сна. Как и тогда, я стоял в этом сне полностью обнаженным на неком возвышении, напоминающим небольшой постамент. Как и тогда в моих странных видениях, ныне я был крепко привязан к позорному столбу, а мой член и тестикулы были туго перехвачены каким-то весьма хитроумным узлом. Да, они были перехвачены шелковым шнуром. И как тогда, в том сне, я опять ощущал болезненную жажду. И жажда эта выражалась в сильном желании пить и еще более сильной потребности мужского облегчения. Эта мука вернулась ко мне из позабытого прошлого и полоснула болью настолько, что я громко застонал и рванулся вперед. В помещение вошла Анастасия. Как и тогда, в 1901, её нынешний наряд чем-то напоминал собою наряд легендарной Балкис. Тонкая туника, дорогие украшения, сложный головной убор и прозрачные шальвары, надетые лишь на широкие бедра, отчего-то рисовали в моём воображение именно этот образ – образ царицы Савской, любовницы самого Соломона. Она медленно и с достоинством повернула ко мне голову, увенчанную тяжелой короной. По её взгляду я вновь почувствовал, что она читает мои мысли.
Странное дело, господа, теперь в этом униженном положении я вновь начинал бояться этой женщины. Анастасия никогда не бывала со мною статичной и постоянной. Она перманентно менялась. Менялись и мои чувства к ней. От нежного обожания и глубокого восхищения они переходили в трепет и уважение. А временами я испытывал по отношению к ней настоящий ужас. И это умопомрачительное смешение чувств, эмоций, впечатлений и образов вызывало во мне ту самую любовь и преданность ей, которая была сродни отчаянному обожанию или экзальтированному поклонению некоему высшему божеству. Порой я становился её полным рабом и готов был подчиняться любым её капризам. Я ужасно стыдился этого и в то же время понимал, что именно подобное «хождение по лезвию бритвы» и привязывало меня к ней. Но об этом чуть позже.
– Я нравлюсь тебе? – спросила она всё тем же низким голосом.
В ответ я сморщился от боли и кивнул.
– А так? – она присела на роскошное, инкрустированное резьбой и золотом кресло, похожее на трон, и широко развела ноги.
В белоснежном алькове её нежного лона я увидел то самое чудо, тот самый желанный и самый великолепный розово-малиновый цветок, опушенный небольшой рыжей порослью. Огненный лепесток, украшенный золотой цепочкой и каменьями.
Увидев его, я рванул от столба и чуть было, не сумел отвязать собственные руки. Анастасия строго посмотрела на меня и кликнула на помощь слугу. Когда я увидел этого огромного марокканца, мне стало дурно. В белом одеянии и тюрбане предо мной предстал её новый помощник. Мне показалось, что я знаю этого человека. Я стал судорожно вспоминать о том, где я мог его видеть. И тут меня осенило. Это был торговец каштанами. Я много раз встречал его на Мон-Сени (rue du Mont-Cenis). Он стоит там годами, а может и веками, на одном и том же месте – на фоне магрибской росписи, среди восточных тажинов, кувшинов и медных блюд, полных сухофруктами и смоквой. Это очень смуглый марокканец в красной феске. Он ловко орудует лопаткой, переворачивая свои каштаны, и кричит вечную фразу:
– Messieurs, s'il vous plait, chataignes!
Возможно, что и вы его видели именно там. Он торговал жареными каштанами и тогда, в 1922, и ныне. Забегая вперед, когда я уже поселился здесь, на Монмартре, я, преодолевая жуткий стыд, однажды решился подойти к нему и хоть немного поговорить о Насте, но этот исполинский «баобаб» сделал вид, что не понимает меня. Он не понимал меня не только по-русски, но даже по-французски. Он смотрел на меня невидящим взором мутных керамических глаз.
Я сразу понял, о ком ныне рассказывал Гурьев.
– Вы правы, Георгий Павлович, этот торговец очень колоритен и производит какое-то странное и весьма жуткое впечатление, – произнёс я.
– Боже, граф, – встрял Алекс. – Неужели этот дикий мурин служил у вашей Анастасии?
– Да, господа, как мне не стыдно в этом признаваться, именно этот марокканец и служил тогда у Анастасии Ланской-Лаваль-Лансере, моей незабвенной жестокосердной, и столь обожаемой любовницы.