Знаете, господа, я не горю желанием рассказывать вам в подробностях все впечатления, которые свалились на нас с Кортневым в те дни. Мы видели всякое. И много во всём этом было мерзости и порока. За первым знакомством с группой, любителей кокаина, последовали походы в иные подобные места. Среди «почитателей белого порошка» нам встречалось много артистов, поэтов и художников. Но были здесь не только люди искусства. Встречал я там и врачей, и военных. И финансистов, проматывающих из-за этой страсти казенные деньги. Бывало тут всякое.
Мы вновь видели голых женщин, изможденных этой пагубой, готовых за одну дозу отдаться первому встречному. Мы видели мальчиков и девочек, находящихся на услужении богатых господ. Эти подростки были наркоманами с детства. Ах, если бы вы знали господа, какая бездна порока таилась за вратами, на которых висела табличка «Кокаин». Всё человеческое достоинство должно было быть оставлено у порога, ведущего в эти врата. Честь, совесть, стыд и разум – всё тонуло в пучине, имя которой – «Кокаин».
На дворе стояла вторая половина декабря. Конечно, за этот короткий срок мы с Кортневым еще несильно втянулись в это грязное болото. И я наивно полагал, что в любое время мы сможем прекратить всю эту дикую свистопляску. Всё чаще я стал находить в своем кармане заветные коробочки с надписью «Марк». Эти проклятые коробочки с чистейшим немецким кокаином…
Но я будто не замечал этих кричащих деталей. Я полностью игнорировал их. Зато мы наслаждались обществом модных поэтов, заслушиваясь странными упадническими стихами, которые в те минуты казались нам настолько исполненными самого высокого смысла, что мы, одурманенные наркотиком, вместе с прочей публикой, проливали над ними глупые слезы. О чём же были эти стихи? О, в них всегда говорилось о тщетности жизни и вообще любого бытия. В них воспевалась смерть и общий тлен. В них присутствовало любование процессом увядания красоты.
Посетили мы с Митей и литературно-художественный кружок на Большой Дмитровке. Да, не смотря на разгульную жизнь, я всё же интересовался искусством и в первую очередь живописью. Около полуночи в сей кружок со всех концов Москвы стекались отыгравшие спектакль артисты, редакторы и писатели, окончившие дневной труд, секретари газет, ну и, конечно же, художники. Все знаменитые художники Москвы. Вся, так сказать, московская богема. Я видел там Серова, Васнецова, Коровина, Маковского и Поленова. Там же бывали и театральные деятели. Такие, как Станиславский и Немирович-Данченко. Поговаривали, что этот кружок посещал даже сам Шаляпин.
Но и этот кружок не был единственным местом. Очень часто мы бывали на каких-то тайных сборищах декадентских поэтов.
Я отчетливо помню, как на подобный вечер пришла одна поэтическая знаменитость. Некая мадам Мара. Как её звали на самом деле, я не знаю. Я помню лишь, что это была довольно молодая и жутко худая особа, всегда одетая в траур. Самым поразительным в её образе был сумасшедший взгляд выпуклых, почти черных глаз, впалые скулы и иссиня чёрные, гладко причёсанные волосы. Даже тогда мне казалось, что она нарочно таращит глаза, чтобы вызывать в собеседнике мистический страх. От её дикого взгляда многим становилось не по себе. Его действие усиливалось за счет необыкновенной бледности её восточного лица. Однажды я присмотрелся и увидел на ее коже толстый слой белого театрального грима.
Эта роковая Мара заунывным голосом, походящим на вой болотной выпи, читала нам свои глупые до невозможности стихи. Она прочитывала одно четверостишье, а потом крепко затягивалась тонкой пахитоской. Но мне было недосуг даже вникнуть в гнусное и бездарное содержание её виршей. Я отчетливо помню, как шептал Мите о том, насколько же эта женщина умна и тонка.
– Митя, запомни, это – роковая женщина… – бредил я наяву.
Кстати, я забыл сказать, что Митя в те дни взял на службе небольшой отпуск и поэтому с утра до поздней ночи он вместе со мною шлялся по злачным местечкам Москвы. Только выражение его лица сделалось немного иным. Мне казалось, что на нём застыла какая-то странная, почти страдальческая гримаса. Он отчего-то всё время моргал светлыми ресницами. При этом его губы растягивались в подобострастной улыбке. Он выглядел довольно жалко. А впрочем, я в эти минуты совсем не видел своего собственного лица. Возможно, что и я сам выглядел тогда не лучшим образом.
Я свозил Митю в дорогой магазин на Кузнецком мосту и купил ему жутко модный английский шерстяной смокинг, с шелковыми лацканами, пальто на меху, пару штиблет и шляпу. Митя был несказанно рад обновкам и все время крутился возле зеркала. А я не мог смотреть на него без смеха:
– Митька, расчеши, наконец, волосы на пробор, – повторял ему я.
Мы оба дурачились. А потом с аппетитом обедали, заказывая из ресторанов еду. А вечером вновь ехали то к Яру, то в «Славянский базар» или «Эрмитаж». А после ресторанов наши взгляды были неизменно направлены в сторону притонов и тайных салонов. И если вы спросите, какие же черти гнали нас туда каждый вечер, я не найду ответа на ваш справедливый вопрос.