Итак, сразу же по приезду в Париж, пока жена с сыновьями занимались обустройством нашего быта, я стал незаметно наводить справки о госпоже Лаваль. Именно такую французскую фамилию назвала тогда горничная Ланских. И да, как не странно, я нашел трёх французов, носящих именно такие фамилии, у которых были русские жены. Не спрашивайте меня, как мне всё это удалось. Я действовал через одного частного сыщика и за эти сведения довольно прилично заплатил. Но, как оказалось позднее, эти господа никоим образом не были связаны с именем Анастасии Ланской. Я уже почти махнул рукой на надежду отыскать Настю или хотя бы какой-то её след. Через людей, близких к миру моды и красоты, я даже расспрашивал о светских красавицах Парижа и о русских рыжеволосых эмигрантках. Я даже был вхож в несколько модных парижских домов. Общался я на сей счёт с Ириной Юсуповой и самим Феликсом. Мне казалось, что они оба должны знать многих русских красавиц. Ради этого я был представлен даже самому Дягилеву, который тогда уже не был в зените прежней славы «Русских сезонов», а обитал чаще всего в Монте-Карло. Дягилев отлично знал многих русских манекенщиц, балерин или просто светских красавиц. Увы, но и он не прояснил мне ровным счётом ничего о местонахождении Анастасии Ланской. О такой он даже и не слышал. И фамилия Лаваль тоже ничего ему не говорила в связи с рыжеволосой красавицей из Москвы. Увы и ах… Хотя, само знакомство с Сергеем Павловичем оставило на мне неизгладимое впечатление.
Втайне от супруги я не раз бывал на показах различных модных домов и постоянно выискивал глазами рыжеволосых женщин. Я искал их среди манекенщиц и среди многочисленных зрительниц. Но всё было тщетно. Кстати, одна из костюмерш русского происхождения модного дома «Молино» объявила мне однажды, что сейчас уже никто не носит длинные рыжие волосы. Я с удивлением поинтересовался, почему. И она мне просто объяснила:
– Сейчас наши модницы носят только стрижки, и делают себе завивки или гофре. Либо обесцвечивают их гидроперитом. А длинные волосы и тем более рыжие – это фу-фу. Полный моветон.
В ответ я только развел руками.
Жизнь моя в Париже текла по своему сценарию. Но это, скорее, предмет отдельного рассказа.
Наступил 1922 год.
Мне к тому времени уже исполнилось сорок четыре года. Прошло более двадцати лет с момента моего знакомства с Анастасией. А если быть совершенно точным, то ровно двадцать два года. Это – довольно приличный отрезок любой человеческой жизни, в которой присутствуют свои радости и горести. И появляются первые седые волосы. Иногда я думал о том, что если бы я встретил сегодня Анастасию Ланскую, то, возможно, и не узнал бы её. По моим скромным подсчетам и самой Анастасии должно было исполниться около тридцати восьми.
Из моих воспоминаний о ней всё больше исчезали и таяли тревожность, мистика и болезненность, уступая место нежности и романтическим грёзам. Я редко вспоминал и моего несчастного друга Митю. Его трепетный образ был оставлен мною где-то в заснеженной дореволюционной Москве. Как и у многих эмигрантов, всё то, что связано с Россией, хранилось в каком-то дальнем, но очень тревожном уголке сердца. Если ты планируешь навсегда остаться на чужбине, то лучше распаковывать эти воспоминания не слишком часто, или делать это дозировано и по чуть-чуть. Хотя у меня это не всегда получалось.
Гурьев тяжко вздохнул.
Итак, к своим сорока четырем годам я постарался сложить все воспоминания о Насте в то же самое место, где хранились и мои ностальгические образы прошлой России, былые грёзы беспечной юности, а так же трогательные эпизоды, связанные с Митей Кортневым.
Правда, помимо моего старого увлечения живописью, было еще одно, весьма странное занятие, которое каким-то образом связывало меня с воспоминаниями о Насте. Так же, как и в Москве, я принялся коллекционировать разные духи и смешивать ароматы. Я вам уже рассказывал об этой моей страсти. Я всё пытался по памяти восстановить её таинственный запах. Но, увы, мои воспоминания о нём теперь стали зыбкими. Я почти не помнил его. И лишь тщетно пытался его воссоздать.