Настя стала распаковывать коробки. В них оказались маленькие полотна тканей, окрашенные в яркие цвета. Маленькие шедевры «Ар-деко».
– Этот стиль называется «Орфизм». Это название придумал Робер Делоне, её потрясающе талантливый супруг. Он тоже художник-импрессионист. Я часто бываю у них дома и в ателье. Робер говорит, что Сонечкин «Орфизм» появился потому, что в рамках «кубизма» ему было скучно. А так…
– Кто он? – перебил я Настю.
– Что?
– Кто такой этот Патрик? Он был с тобой в Ритце.
– Да, он часто бывает со мной в общественных местах. Не ходить же мне одной. Неужели ты ревнуешь меня к нему? – она тихо рассмеялась. – Не ревнуй, котик, это лишь мой секретарь.
– Ты спишь с ним?
– Так… Это уже слишком. Давай сменим тему.
Я ухватил её за руку и пристально посмотрел ей в глаза.
– А ты, оказывается, мавр, милый мой граф Гурьев.
– А ты сомневалась?
И тут нам внесли на подносе кофе с коньяком и коробкой шоколадных конфет. А после мы пили с ней этот кофе и вновь целовались сладкими от шоколада губами.
– Ты пойдешь завтра со мною к Сонечке? Я хочу заказать у неё пару летних костюмов. Я очень полагаюсь на твой художественный вкус и хочу, чтобы ты помог мне выбрать новые Сонечкины ткани, – оторвавшись, шептала она.
– Конечно, – так же шепотом, легко согласился я.
– Мне назначено завтра к двум часам. Ты сможешь поехать вместе со мной?
– Я же сказал…
А после кофе Настя, обнимая, повела меня через анфилады уютных гостиных в сторону своей художественной галереи. Это был довольно просторный зал, на стенах которого красовались живописные полотна великих мастеров. В том, что у Насти должна была быть богатая коллекция картин, я даже не сомневался, но то, что увидел я на стенах этого зала, потрясло меня слишком глубоко. И на это была особая причина. Какая, я вам сейчас поведаю. Хотя и этот эпизод наверняка покажется вам полным бредом.
– Котик, в этом зале у меня собраны все современные работы. Это символисты, кубисты, абстракционисты, авангардисты, сюрреалисты, футуристы. Ну и, конечно же, множество импрессионистов и постимпрессионистов.
Я бегло оглядел высокие стены. Картины на них располагались в шесть рядов. Сначала я не сразу понял то, что потрясло меня уже через несколько минут. Я сощурил глаза, но тут же открыл их и с изумлением посмотрел на Настю.
– Что это?!
– Это мои портреты. Все эти картины написаны художниками по моему заказу.
И тут до меня дошло. Несмотря на полную эклектику стилей и композиций, не смотря на разницу художественных школ и манеру письма, все эти картины объединяло одно общее качество – каждая их них содержала хотя бы один элемент померанцевого оттенка. А иногда апельсиновый цвет затоплял собою всё пространство художественного полотна.
– Подожди-подожди, Настя, так это что, всё твои портреты? – я не верил своим глазам. – И это подлинники?
– Да, – с гордостью отвечала она. – Я, милый, не имею привычки держать у себя копии.
– Господи, но как такое возможно?
– Это было нелегко.
– Погоди, но ведь многие из них жили задолго до… Ты когда родилась?
– Джордж, не будь педантом. А лучше смотри. Это работа Пикассо… Он писал мой портрет в знаменитом общежитии Бато? – Лавуа?р. Он тогда только увлекся кубизмом.
В трехмерном объеме и разных плоскостях, окрашенных зеленью и охрой, угадывался вполне себе понятный женский образ. И я сразу сообразил, что на портрете была именно Настя. Даже геометрия странных кубических форм великого мастера доносила до зрителя общее сходство с оригиналом. На портрете были рыжие волосы.
– Но как? – я удивленно поднял брови.
– А так, – лукаво отвечала она.
А далее пошли работы Поля Сезанна, Поля Гогена, Винсента Ван Гога, Поля Синьяка, Анри Бернара, Мориса Дени и даже Тулуза-Лотрека. Удивительным было то, что образы Анастасии были исполнены даже теми художниками, которые в своём творчестве почти не прибегали к написанию портретов.
– А вот и работа Модильяни. С ним мы тоже познакомились в Бато? – Лавуа́ре.
С портрета работы Модильяни на меня смотрела женщина с вытянутой формой лица, похожей на африканскую маску, длинной шеей и миндалевидными зелеными глазами. Но и в этом образе я сразу же узнал Анастасию, по рыжему цвету её роскошных волос.
– А это работа Анри Матисса. Она уже выполнена в манере «фовизма». Это искусство яркого цвета.
На портрете Матисса Анастасия была увековечена смелыми мазками кармина, яркой зелени, лиловыми и кобальтовыми оттенками. И только померанцево-золотистый цвет волос оставался неизменным.
– А здесь у меня есть немного экспрессионистов. Вот мои портреты работы Шагала, Кандинского, Пименова. А здесь…
Она всё перечисляла и перечисляла весьма известные фамилии живописцев и тонким пальчиком указывала на картины, заключённые в массивные золоченые рамки или изысканные багеты. По мере того, как её влажные губы шевелились от звучания великих имён, мне становилось всё хуже и хуже. Меня отчего-то стало мутить. Я расстегнул ворот сорочки и ослабил натяжение галстука.
«Но как?» – я пытался лихорадочно осмыслить всё то, что видел в этом огромном зале.
– Смотри, какой удивительный портрет получился у Марка.