Она снова улыбнулась тебе и неопределенным взмахом руки дала понять, что все в прошлом. Она повернулась на живот, подставляя спину утреннему солнцу, и некоторое время смотрела на тебя молча. Ты спрашивал себя, о чем она думает, но в этот момент ее рука поправила непослушную прядь твоих волос.
— Тебе надо бы причесаться, — сказала она. — У тебя волосы какие-то электрические стали.
— Я знаю, — сказал ты. — Что я могу поделать?
— Причешись, — настаивала она.
Потом она села на краю шезлонга и стала намазывать тебя защитным кремом от солнца, точь-в-точь как делала в Мальчезине, только на этот раз она не остановилась, а продолжала втирать крем по плечам, рукам и груди.
Что ж, если и ждал тебя после смерти спуск к адовому кругу[30], ее присутствия было бы достаточно, чтобы смягчить наказание. Вот что ты себе сказал. Ты был осужденным на муки грешником, и Сельваджа тоже. Но она в твоих глазах была лишь ангелом, которого ты, побежденный своим эгоизмом и вожделением, запятнал.
И даже если бы нашелся судья, который признал бы вас равно виновными, ее вина все равно была бы меньшей, и не только потому, что ее смиренная жизнь сподвигла тебя к молитвам и мольбам о спасении, хотя бы для нее.
Вы устроили легкий обед на яхте Анезе. Никто из вас не хотел ничего более существенного, чем зеленый салат с консервированным тунцом, даже если во второй половине дня голод дал бы о себе знать (отличный повод для дегустации мороженого).
— Смотри, какой загар, — сказал ты, глядя на нее. — А у меня, как всегда, даже близко ничего подобного.
На солнце ее кожа становилась золотистой, ты же, несмотря на предосторожности, был красный, как омар. Твоя кожа была светлее, чем ее, к тому же она легко подвергалась покраснению и раздражению. Теперь же золотистый загар еще больше подчеркивал изумрудный цвет ее глаз, которые лукаво смотрели на тебя. Сельваджа была одной из тех девушек, у которых практически не было дефектов. Даже если бы неожиданно налетел ураган, ломающий ветки деревьев, как щепки, или проливной дождь, она все равно осталась бы аккуратно причесанной, холеной, утонченной и приятно пахнущей.
— Попозже я намажу тебя кремом после загара. — Она встала и, смеясь, приблизилась к тебе, чтобы отвести с твоего лба непослушную прядь. Ее белый льняной сарафан плавно шелестел вслед за ее движениями, обдавая тебя ароматом свежести.
Тебе было так хорошо, когда Сельваджа оказывала тебе знаки внимания, заботилась о тебе, ты будто возвращался в детство, только она могла успокоить тебя.
Она хотела бы, чтобы все ваши дни были, как этот. Вот что она сказала. А еще сказала, что чувствовала себя виноватой за то, что оставила тебя одного накануне. Затем она перечислила тебе все достопримечательности города, которые вы должны были посетить в тот день. Она говорила о них, снимая шкурку с персика десертным ножом, прежде чем порезать его на кусочки и подавать тебе один за другим, пока ты, млея от счастья, позволял ей кормить себя как маленького ребенка. Закончив кормить тебя, она взяла твое лицо в свои сладкие от сока руки, от чего щеки твои тоже стали липкими. Ты хотел бы провести вот так всю жизнь, тебе не хватало именно таких моментов, и всякий раз ты чувствовал себя в эти минуты так счастливо, как никогда до ее появления.
Полуденное генуэзское солнце было повсюду. Мир окрасился в голубой и белый цвета.
— Позже приходи в каюту, — сказала она. — Надо намазать тебя кремом.
Ты кивнул. Она пошла в каюту первой, и как только ты остался один, ты расслабился и стал любоваться морем, наслаждаясь легким ветерком, игравшим с твоими волосами. Ты не мог ни о чем думать, твоя душа нежилась в счастье и довольстве прошедших минут, пребывая в мире и спокойствии.
Но спустя полминуты, пожалуй, ты поднялся, потому что она звала тебя. На вечеринку, которая намечалась на следующий день, была приглашена четверть молодого и очень обеспеченного населения Генуи, так что старые знакомые Сельваджи пришли бы в полном составе. Ты уже знал, что проведешь этот вечер в сторонке, облокотясь на перила в носовой части яхты, куря «Camel», весь во власти мрачных мыслей.
Сельвадже удавалось обдурить тебя всякий раз, как ей это было нужно: сначала она одурманивала тебя ласковыми словами, например, что ее сердце принадлежит только тебе, что ни к кому другому она никогда не будет относиться так, как к тебе, и ты, не успев оглянуться, уже шел у нее на поводу. Ты был всего лишь предпоследним колесом в телеге, повторял ты сам себе, чувствуя себя жертвой, но при этом не принимал во внимание давление, которое в реальности сам оказывал на нее.
Разве не было проявлением фрустрации то, что всякий раз ты, пусть даже невольно, сковывал Сельваджу невидимой цепью твоей власти? И разве не становилось твое благоговение перед ней преклонением чудовища? Даже если, вне всякого сомнения, чудовища, способного
