Платье подчеркивало линии ее тела, туфли на высоких каблуках делали ее еще стройнее, и все в ней было идеально: темные волосы, собранные по-иному, не так, как обычно, колье, которое ты ей подарил, и сережки, которые она сама выбрала. В каком-то смысле это была новая Сельваджа, кто-то, к кому ты должен был привыкнуть. И в новом приступе ревности ты возжелал, чтобы она никуда не выходила из каюты. Ты не хотел, чтобы другие ее останавливали, делали ей комплименты, пялились на нее.
Эта красота должна была принадлежать только тебе, и ты уже серьезно собирался просить ее остаться с тобой весь вечер, чтобы только ты смотрел на нее и, может быть, открыл бы для себя новые особенности ее тела, которое и так уже хорошо знал, но не оценил еще по достоинству в новом свете.
Она стояла перед тобой, воплощение такой простоты и утонченности, какую твое мужское тело, неприспособленное к грации, не могло постичь. Ты обратил внимание на легкий макияж, почти незаметный, и подумал, что любил Сельваджу в том числе за ее тонкое чувство вкуса. Ты считал, что женщина должна обладать утонченностью в одежде, иначе она казалась тебе неряшливой, даже опустившейся, и какой бы красивой она ни была, ей не удалось бы заполучить тебя в кавалеры. Ты всегда искал максимальное проявление женственности, но при этом не выставляемой напоказ вульгарными платьями, осквернявшими фигуру. Настоящая женщина для тебя должна была всегда быть элегантной, ухоженной и не броской, не показной.
А Сельваджа не была показной, хотя ее красота, безусловно, бросалась в глаза.
Она обладала безукоризненным вкусом, в ее стиле никогда ничто не выбивалось за рамки: ни слишком крикливо, ни слишком упрощенно.
— Ты очень красивая.
Когда ты говорил ей эти слова, всякий раз тебе казалось, что ты говорил их впервые, и голос твой даже дрожал от волнения. Она посмотрела на тебя, но ничего не сказала. Потом, все так же молча, прошла мимо и закрылась в ванной.
То, что она проигнорировала тебя таким показным способом, заставило тебя изменить свой план действий. Ты решил принять участие в вечеринке, к тому же там будет ее бывший бойфренд, с которым она встречалась в то утро, что само по себе превращало тебя в сентиментального сыщика под прикрытием: ты следил бы за ними, не бросаясь в глаза.
Сельваджа весело щебетала с подружками. Невероятно. За то время, что ты был там, облокотившись на перила яхты, не показывая, что следишь за ней, она успела поговорить как минимум с тридцатью разными личностями. Друзья из средней школы, друзья из старшей школы, подруги из секции художественной гимнастики, друзья друзей, во всяком случае ты так думал, не имея возможности различить слова в этой мешанине. На яхте было, наверное, человек двести, и она, казалось, была знакома со всеми.
Что до остального, Анезе рассказывала об организации вечеринки в таких тонах, в каких обычно декламируют эпические поэмы, а ты, в ожидании пока не появившегося Томмазо, бегло осматривал лица, оценивал ситуации и динамику их развития, особенно заинтересовавшись одной неудачной попыткой обольщения, быстро перешедшей в обиду. Потом ты решил сменить пейзаж и повернулся к порту, ласкаемому легкими язычками огня уходящего заката Феррагосто.
Прошло еще какое-то время, прежде чем ты смог различить новый голос, доносившийся до тебя оттуда, где стояли Анезе и Сельваджа. Это был мужской голос, и, когда ты обернулся, чтобы посмотреть на его обладателя, обнаружил менее чем в пяти шагах от себя бывшего бойфренда Сельваджи. Он держал в руках бутылку водки и вблизи был не таким, как ты себе его представил. Он был чуть ниже ростом, худой, светловолосый, с голубыми глазами. Кажется, он был уже немного подшофе, потому что от его веселости отдавало чем-то порочным. И все же, несмотря на это, от него буквально разило тщеславием человека, который считает, что весь мир у него в долгу.
— Эй! — он обращался к Сельвадже, обнимая ее с восторгом и претендуя на поцелуй, который она предпочла бы избежать, это было заметно по тому, как она отстранилась.
Ты видел, как они непринужденно обменялись парой фраз, пока он не начал нашептывать ей что-то на ухо, слащаво ухмыляясь. Он то говорил, то отпивал пару глотков из своей бутылки. Пусть Сельваджа не была в тебя влюблена, но она не могла влюбиться и в это ходячее убожество. Он теперь был уже не просто подвыпившим, но здорово пьяным, потому что Сельваджа казалась весьма раздраженной. Наконец, улучив момент, она сбежала от него и присоединилась к группе подруг. Но он достал ее и там и увел прочь. Она стала сопротивляться, бросая на него выразительные взгляды, стала что-то говорить, и когда ты приблизился, то услышал: «Ты становишься невыносимым», — произнесенное с твердым спокойствием и врожденным savoir-faire[32]. Без истеричности она освобождалась от навязчивости Томмазо. Они были все ближе.
Ее бывший бойфренд не сдавался:
— Да мне больше ничего не нужно от тебя. Сельваджа, я хотел только…
— Ты что, не слышал? — вмешался ты. — Мне кажется, ты должен уйти отсюда.
