В полудреме ты слышал голос матери, и вначале тебе даже показалось, что это далекое эхо, которое никогда не долетит до тебя.
Но потом ты понял, что это был не сон, а явь, пророческий день настал.
Когда мама влетела в твою комнату и ринулась первым делом к окнам, открывая жалюзи, ты инстинктивно спрятал голову под покрывало, но уже по опыту знал, что этот номер не пройдет. Естественно, секунду спустя ты почувствовал, как простынь съезжает куда-то и услышал, как твое имя «Джованни» грохочет буквально повсюду. Мама выхватила у тебя из рук подушку, которой ты пытался отгородиться, и поток света резанул тебе по глазам. Ты запротестовал, но слабо, прося оставить тебя в покое, но она была непреклонна: нужно было подниматься, блин, завтрак был готов и нельзя было терять ни минуты. Потом мама сказала, нет,
Ты думал найти ее еще в постели, но она, на удивление, уже встала и, более того, оделась. Совсем просто: джинсы, черная футболка и кроссовки. Она выбирала ожерелье.
— Доброе утро, милая, — сказал ты, привлекая ее внимание.
Сельваджа повернулась на твой голос и слегка улыбнулась, но за улыбкой ясно просматривались беспокойство и напряжение.
После Мальчезине, ты же знаешь, последние дни перед школой пролетели как одно мгновение, и сегодня, тринадцатого сентября, был первый день последнего, пятого учебного года. О, вы много говорили об этом: Сельвадже очень не хотелось идти в школу, потому что вам пришлось бы расставаться на целую вечность, как она говорила, а необходимость знакомиться с другими людьми не прибавляла ей хорошего настроения. Конечно, для тебя тоже было весьма болезненно разрывать ставший уже привычным для вас ход жизни. Но все-таки ты понимал, что вы ничего бы не изменили, если бы плакались друг другу в жилетку.
До первого звонка был еще час или около того, и для вас это было, как обратный отсчет, который с каждой минутой делал ожидание, и без того тревожное, еще более невыносимым.
— Как я выгляжу? — спросила она, одновременно поправляя тебе непослушную прядь.
Она покрутилась вокруг себя и выжидательно посмотрела.
— Ты как всегда великолепна, — вздохнул ты. — И не забивай себе голову. Все будет хорошо.
— Мне немного страшно, — призналась она, напряженная, закрывая ящичек для бижутерии с рассеянным видом.
Ты широко улыбнулся:
— Не нужно бояться. Спустишься со мной? Завтрак уже на столе.
Ты направился к лестнице, а мама опять принялась звать вас:
— Джонни!
Ты остановился и повернулся к ней.
— Ты не поцелуешь меня, — спросила она, почти стесняясь, — прежде чем мы выйдем отсюда?
— Господи, ну, конечно, — поспешил ответить ты и привлек ее к себе.
Вы целовались страстно, будто хотели утолить жажду быть вместе на все то время, что придется провести порознь. И даже когда мать перестала звать вас, ты все еще не выпускал ее из объятий, будто хотел бросить вызов времени, которое так неумолимо бежало прочь.
— Все будет замечательно, — шептал ты, ободряя ее. — Ничего не бойся. Вот увидишь, ты почувствуешь себя в своей тарелке, ты легко найдешь друзей, и все будет хорошо. В конце концов, что тебе за дело? Как бы плохо ни было, тебе надо просто перетерпеть несколько утренних часов!
Ты пытался приободрить ее, она всхлипнула. Вероятно, это был ее ответ.
Мама вызвалась подвезти вас до школы. Вы оба сидели на заднем сиденье, каждый глядя в свое окно, и ты чувствовал, как рука Сельваджи лежит на твоей. Ты сжал ее руку, чтобы придать ей силы и уверенности, и тебе показалось, что она успокоилась.
Некоторое время спустя вы остановились напротив старинного здания, перед которым уже роилась куча студентов. Они смеялись, разговаривали, делились на группы, зажигали и гасили сигареты в ожидании звонка.
— Иди, Сельваджа, удачи тебе! — сказала мама с обычным боевым напором.
Твоя сестра бросила на тебя последний взгляд, ты улыбнулся ей в ответ. И она, кивнув на это немое ободрение и махнув маме рукой, перешла через дорогу, идя навстречу новой жизни.
Тебе казалось, что разговоры твоих друзей, в которых еще несколько месяцев назад ты с удовольствием принял бы участие, были не чем иным, как пустой, бессмысленной болтовней. Одно время тебя интересовали мотоциклы, девушки из параллельного класса, вечеринки и футбол, даже политика иногда. Куда все это ушло? Почему ничего не осталось? Любое слово, которое нельзя было связать с Сельваджей, становилось пустым бормотанием, на которое не стоило тратить время. «Что же это была за любовь?» — спрашивал ты себя, делая вид, что слушаешь напутственные выступления преподавателей. Тебе не было никакого дела до программы, которую надо было пройти до февраля.
