В тот день, сразу после школы, вы зашли в пиццерию, решив прогуляться после обеда в парке. Вы все еще тяготились тем, что ваша любовь была замешана на кровосмешении, и вам казалось, что природа в своей непринужденной естественности, простым щебетанием птиц и шумом ветра в кронах деревьев успокаивала вас. Можно было бы подумать, что все это звучит слишком поэтично и занудно для молодых людей, но вашей молодости приходилось считаться с опасной реальностью. Над вашими головами висел такой дамоклов меч, какой вряд ли можно было встретить над кем-нибудь еще из ваших сверстников.
Вы пришли в парк и нашли укромное местечко, скрытое от посторонних глаз раскидистыми кронами деревьев, образовавших нечто вроде купола. Вы были как в крипте[40]: шум города, с его транспортом и заботами, долетал до вас приглушенным, будто издалека. Неясное шептание зеленого океана у вас над головами было единственным проникновенным звуком в этом временном убежище. Вы оба сидели на скамейке. Откинувшись на руки и сохраняя равновесие, ты смотрел, задрав голову, на маленький голубой квадрат неба, проглядывавший в кронах деревьев, чистый, будто после дождя. Сельваджа, похоже, была всецело занята книгой. Ее лебединая шея слегка наклонилась вперед, и она, погруженная в чтение, казалось, не замечала тебя.
— Сегодня в школе мы говорили о юношеском дискомфорте, — вдруг обратилась к тебе Сельваджа, немало тебя удивив. — С нашим поколением что-то не так, тебе не кажется? Против кого или чего восстают сегодняшние бунтари, с чем они борются?
— Со скукой, — ответил ты, не раздумывая.
Сельваджа ничего не сказала, и ты счел нужным продолжить разговор.
— Если подумать, нет других серьезных причин, кроме скуки, которые объясняли бы определенное поведение. Почему школьные хулиганы нападают на беззащитных? Зачем искать все время кого-то, над кем поиздеваться в школе? У нашего поколения есть все. Мы сегодня рассуждаем с точки зрения «я хочу», а о том, чтобы удовлетворить наши желания, постоянно заботятся взрослые. У нас так много всего, что мы уже не знаем, чего и пожелать. В том числе в сентиментальном плане: только посмотри на них, они становятся настоящими агрессорами, привыкают к этому состоянию, а потом, при первой же минимальной проблеме, впадают в истерику и претендуют, чтобы вещи сами собой выстроились так, как они себе представляли.
— А мы? — спросила Сельваджа.
В ее тоне чувствовалось какое-то сомнение.
— Что ты имеешь в виду?
— Нас, — настаивала Сельваджа, — тех, кто похож на нас. Детей буржуа, хорошо одетых и хорошо воспитанных. Тех, что на публике привыкли выставлять напоказ их лучшую маску.
— Ты видишь рядом с собой кого-то в маске?
— Ты прекрасно понял, что я хочу сказать. Наши одухотворенные лица — это симуляция. Это лицемерие, которое становится средством достижения цели, чтобы нас понимали или даже восхищались нами.
— Ну, если так повернуть, получается какой-то слоган! — засмеялся ты.
— Не знаю, над чем ты смеешься, дорогой братец. Как ты не понимаешь? Разве ты не видишь, что все это не простая реальность. Она становится причиной нашего дискомфорта и вынуждает нас в неформальной среде показывать себя такими, какие мы есть на самом деле: нагими, хрупкими и несчастными.
Она говорила с такой настойчивостью, что тебе показалось, будто весь разговор затеян с какой-то целью. Сельваджа явно пыталась подвести тебя к какой-то мысли, которая для нее уже была не новой.
— Не знаю, — сказал ты. — Но уверен, что я не такой. И ты тоже не такая. Может быть, у этих ребят не совсем подходящие примеры перед глазами, — продолжил ты осторожно. — Может, взрослые люди, которые их окружают, родители например, не достойны подражания.
Сельваджа кивнула.
— Да, — согласилась она.
И неожиданно ее уверенность, убежденность, за секунду до того горевшая в глазах, исчезла. Она сникла, и весь ее вид выражал безысходность и смирение.
Ты снова заговорил:
— А вообще-то, почему кто-то должен быть виноватым? Разве не может быть причиной всего — простое совпадение злополучных обстоятельств? И как результат — отсутствие перспектив на будущее и диалога с семьей? Не знаю. У меня такое предположение.
— По-моему, оно чуть проще и менее демократично, чем ты считаешь на самом деле, — сказала она. — А прямые виновники есть, обязательно есть. Если иногда я бываю несчастна, слаба и чувствую себя скверно, не думаю, что в этом есть вина правительства. А вот моей матери — это точно.
После этих слов ты почувствовал себя странно, будто тебя
— Милая, — сказал ты, обнимая ее, — ты никогда не казалась мне такой уж несчастной, как преподносишь теперь. И наша мать всего лишь наша мать, такая же обеспокоенная, как и мы. Давай не будем впадать в крайности. В сложных ситуациях не обязательно искать кого-то, кто во всем виноват, правда?
