Ты то и дело открывал портмоне, где хранил римскую фотографию, на которой был запечатлен ваш поцелуй. Вы отпечатали только ее. Ты рассматривал это фото до бесконечности, пока твоя душа не насыщалась воспоминанием. Ты прикладывал ее к губам и, как священную иконку, аккуратно прятал обратно в портмоне, подальше от слишком любопытных взглядов окружающих.
Потом вы оставались дома. Чаще всего одни, поскольку ваши родители редко возвращались к обеду. Прежде всего, вы принимали душ, занимались любовью и только потом спускались вниз, в кухню, чтобы перекусить немного. Ровно столько, сколько требовал ваш организм, потому что там, где была любовь, не нужны были ни еда, ни питье, и ничто другое. Вашей единственной реальной потребностью было восполнить украденное утром время, жестокие часы ожидания.
К четырем часам вы возвращались на Землю и решали, как провести остаток дня. Обычно по вторникам и четвергам, после того как ты отвозил Сельваджу на занятия художественной гимнастикой, ты шел в бассейн, чтобы занять время, которое вы не могли проводить вместе. Оставшиеся же дни недели были всецело в вашем распоряжении. Ты никогда не видел, как она тренируется, но ждал с нетерпением ее выступление в октябре.
Суббота и воскресенье были только для вас: вы вместе занимались шоппингом, ходили в любимые кафе в центре города или прогуливались после киносеанса.
Говорить милые глупости или обсуждать ужасные книги, сидя на скамейке в парке, было так здорово.
Целоваться под портиком было еще лучше.
Как-то вечером, после ужина (помнишь, в самый что ни на есть обычный четверг) — Сельваджа поднялась к себе в комнату под предлогом учебы. Ты проследил за ней краем глаза, заинтересовавшись, но ничего не сказал и остался в гостиной смотреть телевизор в ожидании, когда родители отправятся на боковую. Когда дверь в их спальню закрылась, ты пошел наверх. Коридор не был освещен. Ты тихонько постучал в дверь ее комнаты и подождал. Потом ты услышал шорох и понял, что Сельваджа встала, чтобы открыть тебе, неожиданному, но приятному гостю.
— Привет, — улыбнулась она тебе, приглашая войти.
Она села за стол и снова принялась штудировать учебник. Тебе же совсем не хотелось спать, всего-то половина первого, так что ты стал с любопытством рассматривать ее вещи в ящичке комода. Ты прочел короткую главу какой-то книги, которая тебе совсем не понравилась, и, в конце концов, понял, что тебе абсолютно нечего делать.
Ты откашлялся, напоминая о своем присутствии, и она засмеялась. Уже какое-то время она наблюдала за тобой, позволяя тебе копаться в ее вещах.
— Тебе еще много учить? — спросил ты, в надежде на долгожданные ласки.
— Порядочно. Социологию. Но мне совсем не хочется. Так что я лучше побуду с тобой, — сказала она, садясь на край кровати в своем милом шелковом халатике с атласной отделкой.
— Согласен, — сказал ты, прежде чем утонуть в шестисоттысячном, наверное, объятии с начала перемирия.
На следующее утро ты нашел письмо на своем ночном столике. На конверте было написано: «Прочти меня в школе». Ты ничего не спросил у Сельваджи, ты знал, что это было одно из ее развлечений. Ты просто поздоровался с ней улыбкой, когда вы столкнулись в коридоре. Поскольку ваши родители были уже внизу и завтракали, вы обменялись коротким поцелуем, сладостный вкус которого сопровождал тебя все оставшееся утро. У тебя перед глазами еще маячил шелковый халатик, который накануне вечером так легко соскользнул с ее плеч, что почти… «Нет, — сказал ты сам себе, — лучше не заводиться».
В школе ты обнаружил, что тебе совсем не хочется сидеть два часа на химии, а затем на английском. Было около десяти утра, когда твоя жажда жизни столкнулась с забальзамированным, спертым воздухом в аудитории. Добряк Паранойя дремал рядом, а бледная физиономия Наутилуса, обычно и так близкая к болотной зелени, напоминала
Ты сосредоточился на письме, в котором Сельваджа доверяла тебе свои мысли. Кажется, ваша любовь переживала новую стадию своей эволюции и переходила в спиритуальное измерение. До сих пор тебе не доводилось иметь дело с любовными письмами, не говоря уже о глубине чувств, которые оно выражало.
