Детектив сержант Уиллис выпячивает грудь, припомнив серьезность момента и как предъявленное обвинение не сочеталось с обстановкой, и отвечает:
– У самого парламента.
Читать полицейский отчет мы закончили уже к ланчу, но я была совершенно без сил. Возможно, сказалось получасовое чтение вслух или стремление не выдать ощущение бессилия, пока я озвучивала вкрадчивую, приглаженную, авторитетную версию событий, изложенную Джеймсом Уайтхаусом. Рот будто наполнился ватой, когда я проговаривала его ответы, копируя модуляции и отмечая беглость и непринужденность, с которой он сплел свой рассказ. Он объяснился с такой легкостью, что ему вполне можно было поверить.
Уайтхаус заявил, что Оливия, разумеется, лжет. Она ни разу не просила его перестать, когда они занимались любовью в лифте, и это она инициировала секс, как было уже много раз. Он уверен, что это недоразумение, которое скоро разъяснится и уладится. И вот тут проявилась его жестокость: детективам известно, что он разорвал отношения с любовницей – ведь он женатый человек, это была досадная ошибка, у него обязательства перед женой и детьми, а Оливия восприняла это очень негативно и обратилась в газеты. Если честно, ему больно об этом говорить, произнес Уайтхаус с грустью, а не с гневом, и у него вызывает опасение здравость ее рассудка, оказавшегося на поверку не столь крепким. В подростковом возрасте мисс Литтон страдала анорексией, позже ярый перфекционизм сделал ее превосходным парламентским работником, но свидетельствовал о некоем нарушении психики, а теперь, когда слив информации таблоидам не оправдался – он не ушел от жены, как хотела Оливия, – возникла эта фантазия.
Беспечно сказанные, пренебрежительные слова. Неужели он сам в это верит? Этот политик настолько самоуверен, что предложенная им версия правды абсолютно субъективна. Неужели он способен верить только в собственное толкование истины? Или это ловкость лжеца, сознающего, что он лжет? Скоро мы это узнаем. Завтра места для прессы и публичная галерея будут переполнены, и на перекрестном допросе я проверю информацию из полицейского отчета. Завтра Джеймс Уайтхаус будет давать показания, и я наконец повернусь к нему лицом.
Софи
Грязные лужи на девонских дорогах походили на разлитый горячий шоколад, стекавший с холмов и капавший с живых изгородей, среди которых блестели ягоды боярышника и дикой ежевики. Глинисто-красные, лужи тянулись поперек изрытой кротами дорожки, словно напрашиваясь, чтобы Эмили и Финн обдали друг друга жидкой грязью. Крупные круглые капли усеивали непромокаемые штаны и куртки.
– Он меня поймал! Эй, ты меня поймал! – Возмущенные вопли Эмили переходили в восторженные, когда ей удавался симметричный ответ. Красные резиновые сапоги топали и взлетали не хуже, чем в канкане, и лужи расходились по покрытому глиной асфальтобетону маленькими водоворотами.
Софи смотрела на детей, не ругая их, не выговаривая, как обычно, Эмили за испачканную одежду, – какая теперь разница? Дети веселились с почти истерическим возбуждением: Эм расшалилась как маленькая, зато Финн стал куда смелее и свободнее, чем дома. Теперь они жили по законам Девона, по правилам слегка эксцентричной, пившей настоящий эль бабушки (изменив джину с тоником, в честь которого Джинни переименовала себя, она начала варить собственное крапивное пиво). Или же привычный уклад настолько изменился, что правилами теперь можно пренебречь? Не стало ни школы, ни привычных занятий, ни Кристины, ни папы. Неизменной оставалась только мама, но даже она вела себя не как обычно.
Они здесь уже вторые сутки – прошло менее сорока восьми часов после того, как Софи неожиданно забрала детей из школы и увезла в увеселительную поездку-сюрприз в Девон. Четвертый день процесса, третий день заслушивания свидетельских показаний. Сегодня чудовищно дорогая адвокат решительно порвет дело Джеймса на части. Господи, как Софи на это надеялась! Ее пальцы подергивал нервный тик – она скрещивала их и снова распрямляла. Не следует быть суеверной, но Софи не решалась ни от чего отказываться, цепляясь за любую, пусть даже воображаемую, помощь.
– Хватит, хватит, идемте на пляж, – сказала она детям.
Тело просило настоящей нагрузки – быстрой энергичной ходьбы, а не этого променада. Эм и Флинн лениво тащились, хлопая голенищами сапог и волоча ноги: новизна игры в грязевые ванны потускнела, к тому же им стало жарко. Эмили протянула матери свою шапку.
– Нет. Ты захотела ее надеть, ты ее и неси, Эм.
Дочь скорчила гримасу, выпятив прелестную нижнюю губку.
– Нет! – заупрямилась она.
– Ладно. – Софи со вздохом взяла мягкую шерстяную шапочку с ярким узором и, к изумлению Эмили, затолкала ее в карман пальто. Ей не хотелось спорить с дочерью. Вся эмоциональная энергия Софи уходила на то, чтобы не раскиснуть и не дать распуститься детям в ближайшие несколько дней. Потому что сегодня ей придется вернуться в Лондон.
