Анджела хочет вызвать Джеймса как свидетеля, и когда он будет давать показания, Софи должна быть рядом – по крайней мере, в лондонском доме, если не сможет заставить себя прийти в суд. На эту сделку Софи пошла после откровенного разговора с Крисом Кларком, который ясно дал понять: если она и дальше будет скрываться, шансы на политическую реабилитацию ее мужа после оправдания станут совсем призрачными. Софи едва сдержалась, чтобы не огрызнуться: в данный момент ей плевать на политическую реабилитацию, ее куда больше волнует, что происходит в зале суда и отпустят ли его вообще.
Она вздрогнула от боли. Щека изнутри заныла, будто там образовалась язва, но нет – просто Софи ее изжевала. Проведя языком по саднящим неровным краям, она почувствовала соленый вкус крови.
Неудивительно, ведь она в таком напряжении. Уложив детей, Софи открывала новости Би-би-си и онлайн-издания, читая все подряд про резонансный процесс. Предполагаемое преступление Джеймса всячески муссировалось, зато Оливии даровали анонимность: ни имени, ни фотографий, ни места работы. От этого из газетных отчетов было не вполне ясно, каким образом мисс Икс, или «предполагаемая жертва изнасилования», как ее называли, оказалась в том лифте. От улик Софи просто сходила с ума. Некоторые из них – синяк и даже порванные колготки – она готова была отбросить: Джеймс страстный любовник, он мог переусердствовать с любовным «укусом», оставить затяжки на колготах и порвать пояс трусов. Все это было объяснимо и понятно: ничего злонамеренного, в порыве страсти и не такое бывает. Он ведь хотел эту Оливию, в конце концов!
Софи проглотила болезненный комок, стараясь мыслить рационально и не думать о трусиках – черных, тонких, ажурных, откровенно сексуальных, – именно такое белье возбуждало Джеймса. Она запрещала себе зацикливаться, но из головы не шла гнусная фраза «Нечего было передо мной бедрами вертеть». Ничего подобного Джеймс никогда не говорил, но почему же она, жена, не может отмахнуться от этой якобы улики? Может, виной тому страх, что люди поверят и сочтут его способным на такую вульгарность и низость? Дело в том, что Джеймс действительно мог сказать нечто подобное – небрежно-презрительное, но не об Оливии, а о других мужчинах. «Ну такой самодовольный идиот», – говорил он о Мэтте Фриске, Малколме Твейтсе и, наверное, даже о Крисе Кларке. Это была беззаботно брошенная реплика. Но он ни разу не позволял себе отзываться так о женщинах, тем более с какой-то сексуальной привязкой. Софи в жизни не слышала от мужа слов «вертеть бедрами». Это же не одно и то же? Ни в каком смысле?
Софи чувствовала, что ей необходимо срочно переключиться.
– А ну, побежали! – крикнула она детям и с усилием бросилась штурмовать песчаную дюну, стараясь прогнать неотвязный страх.
Поднялся ветер – резкий бриз с моря, разрумянивший щеки Финна и заставивший Эмили заулыбаться, пока дети карабкались по скользким дюнам, а потом бежали вниз, к морю. Софи осторожно переступала обломки, усеявшие берег, – коряги, выброшенные морем, удочку, одинокую стеклянную бутылку без всякого послания, – а потом стала смотреть вдаль, подавляя тревогу. Маленький остров поднимался из воды, отрезанный от суши даже во время отлива. Остров Бург, где пряталась Агата Кристи, когда писала «Десять негритят». Там она нашла уединение, которого требовала работа над романом. Вот бы и ей, Софи, скрыться от всех…
Она старалась. О, как она старалась! В этой складке долины нет магазинов и вайфая, поэтому в первый день у Софи получилось сбежать от новостей и электронных писем и сделать вид – по крайней мере, перед детьми, – что в зале суда номер два в Олд-Бейли ничего не происходит. Сегодня уже не получалось: весь вечер она просидела, сгорбившись над ноутбуком. Рядом стоял большой бокал джина с тоником – мать не окончательно бросила старую привычку, – но внутри все скручивалось в ледяной узел, пока она читала, не в силах остановиться. Страх растекался по телу, заставляя неметь руки и ноги. То, о чем писали газетчики, – синяк, порванные трусики, эта отвратительная угрожающая фраза… было от чего похолодеть.
Детей она оставит в Девоне. Незачем тащить их обратно в Лондон и подвергать тому, что неотвязно мучает Софи, – вероятность, что мужа не оправдают, неотступный страх, что показаниям Оливии поверят и Джеймса признают виновным в изнасиловании.
У нее сжалось горло. Она не должна позволять себе этому верить. Да, ее Джеймс страстный, упрямый и даже напористый в сексе – он нужен ему чаще, чем ей, и иногда муж пристает к ней как с ножом к горлу, но всегда останавливается, если Софи говорит «нет», всегда смиряется, если она не хочет!
Дети носились по пляжу – два ярких пятна, красное и синее, словно воздушные змеи, подхваченные ветром и бросаемые из стороны в сторону, бешено мечась с нерастраченной энергией. Сердце Софи переполняла нежность: глядя на детей, она успокаивалась. Это дети Джеймса, и в ней рождалась тихая уверенность: мужчина, принимавший участие в их создании, неспособен на изнасилование.
