Польским властям пришлось подписать соглашение с руководством профсоюза, предоставив «Солидарности» официальный статус. Соглашение подписывалось на глазах всей страны, под объективами телевизионных камер. Когда настала очередь Леха Валенсы ставить подпись, он достал яркую сувенирную ручку, оставшуюся от визита в Польшу Папы Иоанна Павла II. Взъерошенный слесарь являл контраст с надутой важностью партийных чиновников, вынужденных сесть с ним за один стол.
Ясно было, что, если реформы в Польше будут продолжаться, бациллы демократии распространятся на другие социалистические страны. Власть пугало то, что в профсоюз вступало все больше членов партии, которые тоже выступали за демократизацию. Забастовки приобретали политический характер – рабочие требовали свободы печати и честных выборов.
«При каждой встрече с министром Громыко и послом Добрыниным, – вспоминал государственный секретарь Соединенных Штатов Александр Хейг, – я постоянно подчеркивал, что всякая надежда на прогресс в решении любого вопроса, затрагивающего наши две страны, зависит от поведения Советов в отношении Польши».
– Мы не будем вмешиваться, – обещал Хейг Добрынину в начале весны 1981 года, – и хотим, чтобы вы поступали таким же образом.
Помощь «Солидарности» шла через частные каналы. В основном этим занимались религиозные организации и профсоюзы, в первую очередь американские.
23 сентября 1981 года в Нью-Йорке Хейг беседовал с Громыко и повторил:
– Любое вмешательство извне во внутренние дела польского народа будет иметь серьезные последствия применительно ко всему, о чем мы говорили и чего мы надеемся достичь.
Громыко не ответил.
Поляки поддержали профсоюз «Солидарность», поляки хотели нормальной жизни, и власти в Варшаве ничего не могли сделать. В Москве были крайне встревожены. 20 августа 1980 года вновь началось тотальное глушение западных радиостанций, вещавших на Советский Союз, чтобы перекрыть каналы информации о происходящем в Польше. Из киосков «Союзпечати» исчезли польские газеты и журналы.
– Я в течение двух лет практически находился там, – рассказывал мне маршал Виктор Георгиевич Куликов, в те годы главнокомандующий объединенными вооруженными силами государств-участников Варшавского договора. – В двенадцать часов встречались с польскими руководителями и до трех часов вели откровенный разговор. После этого я обязан был доложить министру обороны Устинову.
С советским посольством в Варшаве Москву связывала линия ВЧ-связи, но ее обслуживали поляки. В комнате отдыха посла установили дополнительную аппаратуру засекречивания. В разгар польских событий на территории посольства развернули еще и радиорелейную станцию.
В чем состояла разница между положением в Чехословакии в 1968 году и в Польше в 1981-м? Польское руководство – в отличие от чехословацкого – не раскололось. Прямых просьб: введите войска и спасите нас – из Варшавы не поступало.
Польские руководители боялись, что «Солидарность» сметет их, но побаивались и ввода войск Варшавского договора. Понимали, что, как это произошло в Чехословакии, они быстро лишатся своих должностей. Кроме того, поляки назовут их предателями национальных интересов, которые вызвали себе на помощь чужие войска. Из двенадцати миллионов работающих поляков десять миллионов состояли в «Солидарности».
18 октября на внеочередном IV пленуме ЦК ПОРП генерал Войцех Ярузельский был избран первым секретарем ЦК ПОРП. Он сохранил посты премьера и министра обороны. Вся власть концентрировалась в руках одного человека.
5 декабря Ярузельский сказал на политбюро, что деваться некуда: после тридцати шести лет народной власти в Польше не остается ничего иного, кроме как применить полицейские меры против рабочего класса. Он опасался церкви, говорил: если архиепископ Юзеф Глемп выступит против введения военного положения, он превратится во второго Хомейни, и власть не удержать.
12 декабря Ярузельский связался с Москвой, сообщил о своих планах и получил полную поддержку. Он не до конца верил в успех. Сказал мелодраматически:
– Если план провалится, мне останется только пустить себе пулю в лоб.
