Министр внутренних дел Чеслав Кищак познакомил представительство КГБ с детальным планом действий.
13 декабря, в воскресенье, в шесть утра телевидение передало обращение Ярузельского к стране:
– Наша родина оказалась над пропастью. Дальнейшее сохранение подобного положения вело бы к неизбежной катастрофе, к абсолютному хаосу, к нищете, голоду…
Невероятно популярный профсоюз «Солидарность» был запрещен, газеты, поддерживавшие «Солидарность», закрыты. Военное положение – это бронетранспортеры на улицах, повсюду солдаты, телефонную связь отключили, школы и институты закрыли, ввели комендантский час, увеличили рабочий день, цензурировали почту, разослали военных комиссаров на предприятия и запретили ездить по стране без особой нужды. Наиболее заметных деятелей оппозиции интернировали. Многие активисты «Солидарности» ушли в подполье.
В Москве были довольны. На самом деле военная акция поставила крест на социалистическом строе в Польше. Полякам стало окончательно ясно, что, если власть боится дать людям элементарные права, если она боится профсоюзов, если она затыкает рот церкви и закрывает газеты, значит, эта власть никуда не годится. Через несколько лет от социализма в Польше не осталось и следа…
15 декабря Брежнев позвонил Ярузельскому, чтобы подбодрить его:
– Вы приняли хотя и трудное, но, безусловно, правильное решение. Иного способа спасти социализм в Польше, как твердой рукой подавить контрреволюцию, не существует.
29 декабря президент Рейган объявил перечень санкций против Советского Союза: прекращается обслуживание самолетов Аэрофлота в американских аэропортах, перестает действовать советская закупочная комиссия, прекращаются переговоры о новом долгосрочном соглашении относительно продажи зерна и морского судоходства, не будут возобновлены соглашения о научном и культурном обмене, в СССР не будут экспортироваться электроника, компьютеры, газовое и нефтяное оборудование.
В середине января 1982 года Хейг и Громыко встретились в Женеве.
– Польша, – предупредил заранее американский госсекретарь, – единственный вопрос повестки дня.
– У нас, – заочно ответил ему советский министр, – нет намерения обсуждать вопросы, связанные с Польшей.
В конце концов Громыко сам заговорил о Польше. Утверждения о концентрации советских войск и советском вмешательстве – ложные. Введение военного положения – мера сугубо конституционная. Соединенные Штаты пытаются скрыть собственное вмешательство в польские дела, например, ведя провокационные радиопередачи, которые он, Громыко, к сожалению, в силу служебной необходимости вынужден иногда слушать. Советскому Союзу нечего извиняться… Министр повторял это вновь и вновь.
Александр Хейг сказал Громыко, что даже не станет вступать с ним в спор. Положение в Польше стало опасным для всего мира и для советско-американских отношений в будущем. Громыко, хотя он, конечно, понимал каждое слово, подождал, пока переводчик закончит перевод, после чего сказал госсекретарю, что он абсолютно заблуждается – положение в Польше улучшается и улучшается…
Внешняя политика последних громыкинских лет – когда Брежнев уже не мог ни в чем участвовать, и после его смерти, уже при Андропове, – производила впечатление непредсказуемой и непродуманной. Излишняя, ненужная жесткость свидетельствовала об отсутствии уверенности в себе.
Громыко был предан жене, с которой прожил всю жизнь. И всегда к ней прислушивался. Виктор Суходрев оказался свидетелем того, как министру позвонила раздраженная Лидия Дмитриевна и пожаловалась, что дочери ее дальних родственников поступали на курсы, где готовили стенографисток-машинисток для МИД, но их не приняли, так как они получили по двойке. Громыко вызвал помощника:
– В чем дело? Почему девочки получили двойки за диктант? Это безобразие! Просто возмутительно!
Помощник стал объяснять:
– Андрей Андреевич, они наделали массу ошибок, поэтому поставили им двойки…
Громыко разозлился:
