8 ноября 1942 года американские части под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра высадились в Марокко и Алжире и атаковали немецко-итальянские войска. Поражение в африканской кампании лишило Германию и Италию почти трехсот тысяч солдат и офицеров. Масштабные потери!
Американцы высадились в 1943 году на Сицилии. Италия капитулировала. Летом 1944 года высадились в Нормандии. Каждая операция союзников была помощью наступавшей Красной армии.
В годы войны на официальных приемах произносились тосты самого дружеского свойства. Но Громыко знал, что реальное отношение к англичанам и американцам в Кремле осталось прежним.
Член политбюро Лазарь Каганович писал Сталину: «С огромным наслаждением прочитал я ваш ответ корреспондентам. Это заслуженный щелчок союзничкам, дали им слегка в зубы. Тут кровью истекаем, а они болтают, отделываются комплиментами и ни черта не делают. Нельзя прикрывать их болтовню чрезмерно деликатным наркоминдельским языком, надо было, чтобы и наш, и их народы знали правду. И как всегда, это сделали вы – коротко, просто, прямо и гениально».
В Москву приехал один из руководителей югославской компартии и антифашистского партизанского движения Милован Джилас. Его принимали Сталин и Молотов. Беседовали с ним очень откровенно.
Сталин по-свойски сказал Джиласу:
– Может быть, вы думаете, что мы забыли, кто такие англичане и кто есть Черчилль? У англичан нет большей радости, чем нагадить союзникам. А Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Ей-богу, копейку из кармана! Рузвельт не такой – он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль – и за копейкой.
Послания советских дипломатов из Вашингтона того времени – часто свидетельство упрощенного взгляда на политику Соединенных Штатов, неспособности и нежелания понять цели и намерения американцев.
Советский экономист Громыко должен был осваиваться в иной цивилизации. Что-то из пропагандистских догм засело в нем навсегда, что-то он сумел преодолеть. Все-таки Андрей Андреевич попал в Америку сравнительно молодым и старательно занимался самообразованием. Он проделает огромную эволюцию, многое поймет, но какие-то определяющие принципы западной демократии навсегда останутся для него загадкой.
А вот посол Литвинов не скрывал скептического, а то и саркастического отношения к высшим советским чиновникам. Понимая, что его прослушивают, продолжал критически отзываться о руководстве Наркомата иностранных дел. Максим Максимович говорил, что дипломатией руководят три человека – Молотов, его заместители Вышинский и Деканозов – «и ни один из них не понимает ни Америки, ни Англии». Его возмущал ограниченный кругозор этой троицы. Молотова он презирал и называл «каменной задницей». Деканозов, бывший посол в нацистской Германии, «сидел бок о бок с Риббентропом в течение года – и это все, что он знает о зарубежных странах».
Литвинов был спокоен, уверен в себе и играл не в домино, как крупные советские руководители, а в бридж, которому научился в Англии. Слушал музыку, много читал. Этому веселому, светскому человеку нравилось быть в центре внимания. Несмотря на полноту, он любил танцевать. Но переживал из-за того, что посол вовсе лишен самостоятельности, по рукам и ногам связан инструкциями.
В начале 1943 года Максим Максимович Литвинов говорил с обидой американскому журналисту:
– Я больше не могу быть мальчиком на побегушках. Любой сотрудник в моем посольстве может выполнять ту работу, которая поручена мне. Мне приходится только подчиняться приказам. Это невыносимо.
Анатолий Федорович Добрынин, который позднее тоже станет послом в Соединенных Штатах, смеясь, заметил:
– Каждый посол писал характеристики своим подчиненным. Ветераны утверждали, что Литвинов написал такую характеристику: Громыко к дипломатической службе непригоден.
Максим Максимович сильно недооценивал своего молодого подчиненного.
В начале апреля 1943 года Литвинова вызвали в Москву – без объяснения причин.
Прощаясь с ним, проницательный президент Рузвельт прямо спросил:
– Вы не вернетесь?
Несколько месяцев Литвинов числился послом, но понял, что в Вашингтон уже не поедет. Из США вождь убрал Литвинова, из Англии – Майского. Заменил их молодыми дипломатами. В Вашингтоне послом сделал Андрея Андреевича Громыко, в Лондоне – Федора Тарасовича Гусева, которому было всего тридцать семь лет.
