Чудные люды редкие гости не токмо в Куштуне, значится, а вообще в любом добром селении. Потому как, знает каждый, ихние опасливые замашки. Род чуди до золота и каменьев самоцветных самый лучший охотник. За добрую версту они чуют под землей сокровища несметные. Да токмо не достают же наружу, паскудцы окаянные, а супротив того — прячут! А на кой, значится, под земь прятать то, что хорошему человеку послужить службой до живота сытого может? Поскудники, сталбыть, заразы непуганные, жаднины мерзотные, да засранцы!
Меж тем, старик в плаще топтался, топтался, да продирался дальше, на силу уворачиваясь от бесшабашной пляски, да рева соловеющих молодцев. В какой-то момент, он задержался у одного торговца, перекинувшись парой фраз. Снова оставшись не удел, старче было собирался пойти дальше, да наткнулся на дитятко, в толпе заплутавшее.
Девчушка годиков пяти, хихикая и визжа от восторга, бежала, ныряя меж пляшущих и судачащих селян. Налетев на деда, она подняла веснушчатые щечки вверх, являя милые и озорные глазки. Собираясь извиниться, девчушка раскрыла рот, уставившись под капюшон деда, да так и замерла, не в силах что-то сказать. Мгновение спустя, она истошно завизжала, трясясь аки хворая. Люд стал оглядываться. Дитятко не переставая вопило, тыча крохотным пальчиком перед собой.
— Лихо! Лихо! Лихо белоглазое! — визжала побледневшая от ужаса девочка.
Старик, остолбеневший от неожиданности, было попытался скрыться, но его тотчас похватали за руки. Оказавшийся ближе всех дюжий детина, сын кузнеца, схватил деда за голову, сбрасывая капюшон.
Ярмарку накрыла мертвенная тишина, коей не суждено было долго таковой оставаться.
— Чудь! Чудь белоглазая! — кричали отовсюду всполошённые бабоньки.
— Чудь белоглазая! Шаман за стенами! Бей проклятого! — вторили им другие голоса.
Глазам изумленных и перепуганных селян предстало мертвецки бледное лицо достаточно молодого мужчины. Впалые щеки, заостренный подбородок, тонкие губы, синие, как у утопленника. Голова вытянута кверху, да так, что затылок над лбом на добрые пол-аршина выше, стал быть. Широко посаженные, слегка сощуренные от яркого дневного цвета глаза были страшнее всего. Они казались белее молока. Но не бельмо в каждом глазу у чуди того зияло. Не имели иного цвета, как белый снег, те глаза. Токмо темные черточки вертикальных зрачков, как у рыси лесной.
Каждый, кто жить охоч, да наставления старших разумеет, знает, коли чудь с синими глазами, то это охотник али воин. Но закляни тебя мать земля родная повстречать чудь белоглазую! То шаман ихний. Самый страшный. И сильный. Один такой телегу хвать, да подымит и метнет, аки пушинку. А коли плюнет, иль чихнет — спалит деревню, токмо и знали.
Поняв, что нет боле резона себя скрывать, чудь выпрямился, разгибая согнутую все это время спину. Даже богатыри, знавшиеся в селении самыми завидными женихами тута и присвистнули. Разогнулся чудь, встал аки шест. Самый дюжий мужик ему по грудь стал тотчас.
Началась паника. Кто-то кричал, иные звали на помощь, а чудь стоял, не глядя даже по сторонам. Замер, аки истукан, не шелохнется, только ветер развивал пепельные седые волосы его.
Свист залихватский пронзил гомон перепуганного люда. Мелькнула петля, аркан на шее чуди тотчас сжался. Тот стоит, не шелохнется.
Вжик! Второй аркан на голову чуди прилетел. Третий! Четвертый! Натянули мужики веревки, повязывая их на столбы. Стоит не шелохнется чудь белоглазая.
Воевода Драгомир не заставил себя ждать. При мече и щите, он вышел супротив чуди. Встал напротив и спокойно сказал:
— На крышах лучники. Будешь дурить, в миг умертвят. Зачем пожаловал? Девицу снасильничать хотел, али дитятко выкрасть?
Чудь ответил, да так, что те, кто не перетрухал токмо от вида его одного, теперь уж точно штаны намочили. Его голос был похож на скрип древесного волокна. Тягучий, мощный, бесстрастный.
— Я испрашивал ваш люд, есть ли у кого чудные люди на продажу.
— Тебе пошто своих покупать? Не дури мне, лихо! Отвечай, зачем пожаловал?
Чудь тяжело вздохнул, все также не замечая четырех арканов на шее. Он поднял на воеводу слезящиеся от солнца глаза, изучая. Чудь, коли кто не разумеет, обитает под землей, да в чащах лесов. Иные говорят, что чудь и не люд живой вовсе, а нечисть болотная, потому, как света Ярило боится, окаянный. Но этот стоял под лучами солнца, хоть бы хны, только хлопал глазами.
— Я ищу чудь мою родную. Лихие люди сокрали. У вас есть чудные люди? Коли нет, говори мне, у кого есть.
Воевода не ответил, потому как ответили за него дружинники, чудь атаковавшие. Налетели они на него и давай дубасить. Ни один не при мече, али топоре. Все лупили дубинами. Смекнул староста, поодаль в толпе прятавшийся, удалась ярмарка — чудьского шамана изловил. Теперь пойдет дело в селении, ох и пойдет, мать честная! Только дурень последний не знает, что чудь каменья, сребро, да злато за версту чует.
«Сослужит мне чудь белоглазая, коли жить захочет», — подумал староста, команду своим ратникам отдавая. — «Стану я богаче кагана, с таким цепным псом».
