— Выйду, миленький, выйду, родненький. Батька с детства тебя знает, против не будет, ты только все честь по чести сделай, а там твоя я.
Милослав на мгновение затаил дыхание, так хороша была его Люта в миг счастья. Провел рукой по косе черной шелковой и аккуратно потянул за кончик, приближая лицо девушки к своему. Люта охнула, но послушно наклонилась да так и замерла, когда губы Милослава встретились с ее устами. Ресницы дрогнули и опустились, покоряясь нежности любимого. Вечность бы так на поляне с милым провести, но обязанности никуда не делись, а отцовский наказ гулять не долго и не далеко выполнялся с точностью да наоборот. О чем и поспешила сообщить Люте кормилица.
— Лютка! Несносная девчонка! Вот же я тебе сейчас! Расскажу отцу, чем тут занимаетесь, ужо обоим вломит. Нашли, где миловаться. Мало было задранного лешим охотника о прошлой седьмице, а они туда же.
Люта как ошпаренная отскочила от Милослава и бросилась в сторону кормилицы, пряча красное, как вышивка на юбке, лицо. Не было печали, так русалки накачали! Принесла бабку нелегкая.
— Бронюшка, прекрати! Ничего батька не узнает, а деда Всемира не леший задрал, а медведь. Нечего было к нему в берлогу с перегаром лезть и клюквой швыряться, чтобы накормить.
— Ой ли. Смотри, Лютка. Потеряешь честь, никто замуж не возьмет, а то и не потерпит староста своеволия твоего и выгонит из дому, будешь знать, как с парнями обжиматься. Быстро домой! Лепешки сами чай не спекутся, а комоедица [1] на пороге, чем гостей привечать будешь? — Кормилица зыркнула злобно на Милослава. — А ты чего стоишь? Почитай все мужчины уже зерно сыплют [2]. — Дернула Броня Люту за косу, да так и пошли: Лютка, охающая от боли, и Броня, причитающая на ходу.
Когда дошли до первого дома у самой околицы, бабка отпустила косу воспитанницы, покружила ее перед собой за плечи худые, поцокала недовольно языком и рукой махнула, мол, не поможет уже ничего. Толкнула в спину, побуждая идти вперед, а сама молчаливой тучей следом пошла.
Селение Глиска процветало, несмотря на то, что граничило с давними врагами северян хазарами. Пожалуй, по этой причине и процветало. Оно ведь как, можно сопротивляться, не жалеть ни людей, ни хозяйство и все равно платить дань, а можно договориться. Вот и староста Глиски не стал идти супротив заведомо сильного врага. Он исправно отдавал откуп кочевому народу, всегда был вежлив и старался возникающие ссоры решать с добром. Благо наместник хазарский попался разумный, в меру терпеливый.
Кто-то считал, что это проявление слабости, а староста Любомир думал так: «Легко говорить, когда не ты за жизни отвечаешь, да и воеводу одного уж повесили, второго не надо».
Хазары не доставляли проблем жителям, не врывались в дома и не насильничали чужих жен, не угоняли рабов и рабынь как скот на продажу, по крайней мере из Глиски. Им нужна была еда, питье, и дань в размере серебрушки с дыма в год. Не так много за спокойное житье. Меньше всего старосте хотелось повторить судьбу соседа. Как не возводили они укреплений, как не строили частоколов и не выкапывали рвы, все одно — словно смерч пронесся. Женщин, мужчин, детей, всех без разбору убивали и продавали в рабство. Честь важна, да толку от нее, когда ты в сыру землицу носом уткнешься.
Любомир как раз возвращался со святилища и еще издалека увидел Люту, идущую как на казнь, а за ней злющую Броню, периодически подталкивающую девушку в спину и что-то бурчащую. За ними бежала стайка детей. Они смеялись, передразнивали кормилицу и играли в игру «дерни Лютку за косу». Игра заключалась в том, чтобы успеть дернуть за волосы и увернуться от звонкого подзатыльника. На миг староста залюбовался. Красивая дочка у них с женой получилась: тоненькая, что березка, коса до пояса, очи карие жгучие в обрамлении черных пушистых ресниц, румянец на щечках, носик ровненький, а уста алые, аки малина душистая.
«Жаль Летушка не увидит», — мелькнула грустная мысль и тут же стухла, как только с тех самых алых губ слетело:
— Тятенька, я замуж выхожу!
Любомир тяжко вздохнул и покачал головой. Четырнадцать годков дочери исполнилось какой-то месяц назад, и народ начал роптать. Мол, ты чего это, старый, девица на выданье, женихов хоть отбавляй, а ты скопидомничаешь. Головой староста понимал, пора бы, а сердце сжималось от одной только мысли, что дочь единственную надобно чужому отдать и кто знает, будет ли он относиться к ней так как отец, сможет ли защитить.
— За кого, дочка?
— За Милослава.
— А сам Милослав чего не явился?
Громкое фырканье, будто конь морковкой остался недоволен, возвестило об очередном возмущении кормилицы. Она всплеснула руками, повторно фыркнула и, не найдя слов для подобного спокойствия со стороны Любомира, ушла в сторону гуляний, по дороге бурча что-то про баламошек [3], охальников [4] и тетешек [5].
— Волнуется, — изрек староста и приобнял дочку. — Лютонька, ты, может, присмотрись к другим парням. Сын кузнеца, чем тебе плох? Всем парень пригож, а руки ужо работают шустрее отцовских. Или…
