То, что происходило потом, сложно назвать веселой ярморочной традицией. Лупили чудь едва ль не до самого заката, силу из него выбивая. Без жалости лупили, без вины виноватого.
Сложно сказать, что такого страху на селян, на воеводу, да на старосту нагнало. Повстречать чудь считалось добрым знаком, заговорить с чудью — удачей, кою и не сыскать каждому. Да токмо какого ж это изловить себе чудь на службу? Несметные богатства сулит чудь ручная. Какой муж устоит супротив такой возможности?
Ослабшего и избитого мужчину связали по рукам и ногам. Не пошевелиться, не вздохнуть, лежи, да в небо пялься. Пока его дубасили, плотник с кузнецом работали, что называется рук своих не покладая. Клетку, стал быть, соорудили, добрую, что просто так не вскроешь. Да, что там, руки не просунешь наружу, так ладно жерди одна к одной прижаты. Клеть ту над землей на двух столбах подняли аж на целых три аршина. То бабка Бажена старосте подсказала.
— Чудь от земли силою питается, — шепнула старая ведунья. — Отними его от нее, они чахнуть и начинают.
И правда. Едва клетка оторвалась от земли и зависла в трех аршинах от оной, застонал чудь. Задергался, даже связанный. Никто и не чихнул от того даже. Коли дело, пленник рыпается? Зарычал чудь, начал клеть раскачивать. Воевода все это время наблюдавший за процессом заключения чуди под стражу, взял лук у стоящего рядом ратника. Стрелу накинул на тетиву, и по-простому сказал:
— Убивать и бить боле не будем, коли послужишь. Станешь рыпаться, укокошим в раз. Тебе решать, белоглазый!
— Самоцветов тебе надобно? — проскрипел чудь, по виду задыхаясь.
— Чего староста скажет, того и добудешь, — кивнул Драгомир, опуская лук.
Он очень хорошо умел сдерживать эмоции. Никто и не заметил, как в последний момент у него дрогнули кисти. Нервничал, стал быть. Боялся воевода силы звериной. Да и как тут не дергаться? Вырвись чудь белоглазая, пол деревни положит, не моргнет глазом, зараза паскудная. Было ль такое, когда? А кто ж его знает? Было, наверняка. Сказать попросту некому. Не спроста ж чудь такая сильная.
— Опусти клеть, — снова заговорил чудь, икая, словно сдерживая рвотные спазмы. — Я силу теряю. Коль вся уйдет, ничего с меня не получишь, дурень ты.
— Ага, нашел дурня, — хохотнул воевода, даже не обидевшись. — Будешь смирнее, пойдешь завтра по каменья сам. Там, глядишь, и силы хватит.
Чудь ничего не ответил. Длинные пальцы сомкнулись на путах, разрывая конопляную бечевку. Освободив обе руки и ноги, мужчина сел, обхватив колени длиннющими руками. Длиннющими, то слабо сказано. Руки того чуди, ниже колен, когда он стоял, доставали.
С приходом ночи он так и не сомкнул глаз. Напротив, чудь их раскрыл. Сидел муж чудской так, не шелохнется, да что-то невнятное бубнил под нос. Бубнил долго, то тише, то громче. Ему, вроде, и хотели сказать, мол, заткнись ты, паскудский сын, не мешай людям спать. Да побоялись, стал быть, перегибать. Не таясь более от слепящих лучей Ярило, чудь буравил ночь огромными, тускло светящимися очами, посреди каждого из которых проступала вертикальная черточка зрачка, аки у кошачьего глаза.
Ночь укроет землю сказкой,
Чудь проснется ото сна.
Солнце спрячется на небе,
Тень луны едва видна.
Чудь коснется ложа мира,
Выпьет реку, вкусит скал.
Тихо шепчет, стонет ива,
Где ты, милый, пропадал?
Чудь застынет, словно камень,
Выдох, вдох, и губ оскал.
Охнет чудь, укусит землю,
Снова замер, задышал.
Бормотание странного мужа из рода чуди еще долгое время смущало дружинников, коим не посчастливилось той ночью заступить в дозор. Не жалел их ушей белоглазый. Так и шептал себе под нос всякое, да зыркал сверху. Недобро. Ой, недобро он зыркал на тех, кто пленил его, так по-разбойничьи. Подло. Как зверя. Как неравную себе тварь.
Раннее весеннее утро озарялось ярким солнечным светом. Звонкие трели птиц оглашали лесную опушку, радуясь первым после зимы теплым дням. Легкий ветер лениво шевелил голые ветви деревьев. Поляну, на которой стояли двое влюбленных, покрывал слой снега, но там, где солнце пригревало сильнее, виднелись первые проталины. Пузатая божья коровка старательно ползла по коре, когда парень подставил палец и ловко подобрал насекомое.
— Загадай желание, Люта.
Букашку поднесли к самым губам девушки, чтобы та, как произнесет слова заветные, сразу же дунула на насекомое.
— Да глупости все это, Милославушка, оставь коровку в покое, пусть летит себе, а желания мои и так все сбудутся.
Люта еле удержалась от того, чтобы язык не высунуть, да только в голове слова батькины всплыли разом: «Ты, Лютонька, характерец-то свой мужику не показывай. Мной ты не битая, так муж, глядишь, суровей попадется».
— Экая ты уверенная! — воскликнул Милослав и стряхнул с руки букашку. Рука вернулась к лицу возлюбленной, шершавая ладонь нежно погладила румяную щечку красавицы. — Выходи за меня, Лютонька.
Сердце в груди девицы затрепетало, руки, ноги ослабли, а голос стал больше похож на блеянье козочки.
