Вдалеке за спиной ночь пронзил яростный крик. Впервые за долгие годы Гату почувствовал, как у него побежали мурашки по спине. На лбу выступила испарина, а сердце забилось, как синичка в клети, трепеща листочком на ветру.
«Молитесь теперь богам, каких только на свете вы знаете».
Позабыв об усталости, Гату опустился на четвереньки и прыснул наутек. Такому должно случаться порой. Не может в мире иначе быть. За каждую невинную девочку, злым мужем опороченную, за каждую пощечину, да плеть по спине, за каждый синяк и ссадинку. Пущай одна супротив многих тысяч, но народится такая, что спросит с вас. И с виновных, и под руку попавшихся. Вы сами порождаете зло да тьму-тьмущую. Закаляете таких как она, подобно стали булатной.
«Ну, что ж готовьтесь, теперь. Вы создали жуткое оружие».
Чудь бежал два дня и две ночи. Ноги несли его прочь от проклятого места. Он знал, что не спроста все это. Не случаются такие встречи понапрасну. Мрачные времена наступают. Грядет горе всему роду человеческому. Не просыпается лихо по одному. Всегда за бедою, ступает беда, беду погоняя. А Гату тем временем все еще опаздывал. Уходил караван все дальше в Таврию, за горами что, в степях караимских.
Сознавая, что это его последний шанс, чудь решил, что пришло время рисковать по-настоящему. Выпал день, когда на карту приходится ставить последнее, не своей судьбой, а чем-то большим рискуя.
Он долго искал подходящее место, пока не наткнулся на крошечный островок посреди ручья. Места хватало только чтобы опустить ступни, но и того предостаточно. Походя вокруг, чудь нарвал сосновых веток, два подорожника. Лаская водную гладь, он один за другим достал пять небольших кремней. Все свои находки сложил рядом с ручьем и отправился дальше. Пришлось дожидаться ночи, поскольку прочие ингредиенты для ритуала так просто уже не сыскать было. Выйдя к болоту, Гату изловил жирную жабу, осторожно упрятав ее в поясной мешочек. Оставив топи, он вернулся в сосновый бор. К тому времени проснулись сверчки, наполняя окрестности своим стрекочущим бормотанием. Их песня была спокойной и мягкой. Ни одного лишнего звука, лишь шелестящее потрескивание, баюкающее душу. Побродив еще с час, чудь добыл последнее из того, что искал — ночного мотылька. Бережно касаясь насекомого грубыми пальцами, Гату зажал его в кулак, боясь подавить, да так и отправившись обратно к ручью.
Разведя костерок, чудь уселся на бережок, вглядываясь в небо. Светало. Он старался надышаться впрок, будто боясь, что уже не успеет этого сделать позже. Опустив свободную ладонь в воды ручья, Гату прикрыл глаза. Блаженно улыбаясь, он касался на дне камешков, осторожно и бережно, словно те были для него драгоценны. Небо светлело.
Взойдя на островок, чудь осторожно разжал кулак, отпуская на волю мотылька. Он тотчас порхнул прочь, от жуткого создания, что его пленило, даром не сожрамши. На ладони Гату блеснула мельчайшая пыль с крыльев мотылька. Потерев рука об руку, чудь нанес ее на кожу лица, прочерчивая вертикальные полосы пальцами крест-накрест. Затем подхватив соснового лапника, белоглазый поджог хвою, размахивая вокруг себя дымящимися ветвями. Струйки белого чаровского тумана окутали силуэт Гату. В его руках оказалась болотная жаба, послушно взиравшая на чудь. Раскрыв рот, Гату лизнул ее спину, а затем уставился в глаза. И зашептал:
Объятые тьмой распоясанной ночи,
Немертвые камни годами храня,
Род чуди блюдет плодородие края,
Сквозь пыль от веков, сединой от огня.
Даруй мне покров, что согреет могила,
Даруй мне тропу, что сведет напрямик,
Я сын твой от первого племени мира,
Я кровь твоя, твердь, заплутавший блудник.
Послышался треск и тягучий стон. Землятрясение последовавшее затем привело в движение все окрест. Сосны ходили ходуном, раскачиваясь из стороны в сторону. Встревоженные пичуги, сновали тут и там, растревоженные внезапным грохотом. Небеса просияли, являя первые лучи солнца. На лице Гату вспыхнул поцелуй солнца, и чудь послушно зажмурился, отводя глаза. Мир вокруг мигнул. Мышцы чуди сковало, словно тяжеленые кандалы его перетягивали. Он выпрямился во весь рост гордо и торжественно.
Ноги белоглазого провалились свозь землю, будто кто-то потянул его вниз. Мгновение, и тело уже по пояс ушло в грунт. Гату осторожно опустил жабу на берег, сложив руки на груди крест-накрест, и закрыл глаза. Миг спустя его голова исчезла из виду, а на месте крошечного островка, в который ушел чудь, высыпалась речная галька.
Подвывания и крики Радиславы раздавались по всему хазарскому стану. Она сидела на коленях заламывая руки и кусая до крови губы перед телом Хатум. На жену наместника, точнее то, что от нее осталось, было страшно смотреть. Всего лишь за ночь она превратилась в иссохшуюся, сморщенную как засушенный фрукт старуху, которая лежала, скрючившись в три погибели. Радислава ничего толком не могла рассказать, только лепетала что-то про колдовство и тряслась беспрестанно.
