Теперь уже сложно вспомнить и даже предположить с чего началось их вымирание. Казалось бы, все оставалось на своих местах. Чудь не воевали, сторонились вступать в коалиции, никому не переходили дороги и занимали самые неплодородные и тяжело осваиваемые земли. Они ходили в ладах со всяческой нечистью, знались могущественными шаманами. Но в какой-то момент их род пресекся.
Дети чуди, коих и без того редко, кто в глаза видывал, будто бы исчезли совсем. Синеглазые чуди, то бишь ихние жены, перестали выходить на дороги, благословляя путников. А ведь то считалось за добрый знак, проплывая на ладье, скажем, увидать, белоснежную статную деву на камне, али под ивою застывную. Глаза огромные, да синющие будто в ночное небо глядишь. Высокие скулы благородные, да тонкий стан, аки травиночка. Поднимет руку, махнет волосами, да улыбнется и исчезает, только ее и видели. А кормчий, стало быть, в усы уже стоит лыбится. Знает, что дорога до дома будет спокойною.
Совсем же редко за диво, почитай, стало на новый век повстречать чудь белоглазую. То были мужчинами племени, коих и раньше то было намного меньше чем бабонек. А уж после того, как семя чудское стало увядать, ох и устроили на шаманов белоглазых охоту люди до богатств охочие. Теперь почти в каждом лице, да новых глазах Гату видел затаенное желание пленить его. Овладеть его силою первородною. Изловить для своего пользования зверушку редкую, да в хозяйстве полезную.
Но не привык чудь от людей отворачиваться. Даже от самых ничтожных, а то и вовсе пропащих. Он смотрел на них как смотрят на глупых нерадивых детей или дальних родственничков, промотавших отцовское добро, да без штанов по зиме оставшихся. Что-то такое Гату знал о них, чего те и сами о себе знать не знали, да слыхом не слыхивали. Потому защищал и оберегал, бескорыстно, порой даже на свой живот рискуя навлечь опасность. И никогда не ждал белоглазый от них благодарности, ни добрых слов, ни товаров, ни песенок, да почитания. Может потому, что не было в нем того чувства, что у иного человека рождается самого прежде, то бишь тщеславия. А может от того, что знал чудь людей, лучше их самих, как и то, что никогда то у них не бывает без корысти благодарности.
Гату бежал так долго, как только мог, не устраивая себе дневных привалов. Он понимал, что опаздывает, как и то, что не может растрачивать силу понапрасну. Одно дело догнать проклятущий караван хазарский, и другое совсем, как спасти оттуда родичей угнанных. Нельзя без силы являться, но и силу не расходуя, с дальней дорогою не управиться. Чудь позволял себе сделать остановку лишь под покровом ночи. Доставая из заплечного мешка в дороге подхваченного зайца иль рябчика, он разделывал добычу на сырую поедая.
Нет, белоглазый не чурался огня, но уважал лес и ночной покой его обитателей. Какого ляду тревожить кикимору или лешего, кои лишь под покровом сумерек могли спокойно под небом скитаться? Зачем беспокоить сердце русалки, лишь затемно решавшейся из воды на берег показаться? Гату знался с нечистью куда как лучше, чем с теплокровными собратьями. Люди с такой же лихостью и суевериями проклинали чудь, как и лесного лешего. С одинаковой яростью могли затравить чудь, как и попавшегося по глупости банника. Всех они мнили рабами сделать, да под собой ходить заставить.
Теплая кровь пойманного накануне зайца еще не успела остыть. Тонкими струйками она стекала с губ белоглазого, скапливаясь на подбородке. Гату жевал, не обращая на это внимание. Распахнув свои огромные глаза, он всматривался в очертания деревьев. Вслушивался в каждый шорох, будто это для него было музыкой, и наслаждался покоем после очередного длинного дня. Вот на ветку хлопая могучими крыльями опустилась неясыть бородатая. Головою вращает, да глазищами сверкает. Перья у нее ладные, одно к одному, пепельные. Красивая птица, могучая, да статная. Хозяюшка ночная, быстра, да удалая. Каждое шевеление листочка слышит она, каждый скрип коры, да малой веточки. Чудь улыбнулся, глядя мимо совы. Крошечная зорька под еловыми ветвями затаилась. Ни дохнет, ни пошевелится. Знает, от кого деру давать бесполезно. Ждет, пока неясыть сама упорхнет прочь.
Чудь еще долго наблюдал за невидимым противостоянием охотника и дичи, как вдруг его чуткого слуха донеслось нечто странное. То ли крик, то ли шепот, то ли все вместе, да сразу. Гату поднялся, головой повертел. Непонятно откуда звуки исходят. Будто бы пение лесной покой пронзило. Многоголосное, да дюже мрачное. Не бывает добра от таких песен. И хоть он не боялся ночной нечисти, живая кровь в жилах не желала тут оставаться.
«Уходи», — шептало чутье шамана.
«Прочь», — вторил опыт.
