Но окромя того, что чудь был могуч и силен, да страху не знавал, был он любопытен до всяческого непонятного. Никогда еще в жизни Гату не оставлял за спиной такого, что бы познать не взялся. Снова опустившись на землю, он положил ладони к дерну, вслушиваясь в свои ощущения. Ворчала мать-земля, тоже не в восторге прибывая от происходящего. Где-то недалече пакость творилась, да какая не мог разуметь чудь белоглазая. Озираясь, да принюхиваясь, Гату двинулся по сумрачному зову, на полусогнутых ногах, боясь спугнуть странное диво ночное. По мере того, как он приближался, голоса поющих духов становились различимы. Но чудь тотчас заставил себя их не слушать. Черные речи вели те отродия. Шептали такое, что иной добрый муж али витязь, уже валялись бы уши зажавши.
На полянке, залитой лунным светом стояла нагая девушка. Волосы чернявые, спутанные. Тельце детское совсем, юное, уже жизни уроки видавшее. Синяки, кровоподтеки, ссадины. Стояла та дева глаза под ноги опустивши в зловонную яму, что собственными руками и вырыла. Чудь не видел, что там скрывалось, но такую вонь чуял, что ноздри хотелось зажать, да отвернуться. Поляну окружала нечисть разномастная. Кто только не пришел на жуткий ритуал подивиться, да новую нареченную длань свою приветствовать. А Гату стоял, злобные взгляды на себе срывая, да помалкивал. Не от того, что боялся иль не знал, с чем его судьба свела. Чудь всем существом своим, от когтей до волосков на коже, учуял, от кого шел тот невыносимый запах. То не яма была, а сама девочка.
Несчастное когда-то чистое и доброе создание, черствело на глазах его. Выгорали мечты и надежды, доброе сердце гниющей коростою покрывалось, и билось медленнее с каждым ударом своим. Сколько же в ней было боли и отчаяния. Всю свою радость и жизнь, она сюда принесла, как пожухлую траву скомкала, да под ноги кинула. Не по силам ее плечам сдюжить, то, что судьба подарила, то, что хлыстом, да палками в нее вдалбливали.
Меж тем, чудь внимательно следил за девушкой. Она все еще колебалась. Ветерок колыхал колтуны в волосах, а на белоснежной коже проступали мурашки. Она часто задышала, будто решаясь наконец покончить с начатым.
«Не тревожься»
«Не плачь»
«Мы согреем тебя»
Шептала нечисть лесная, в хороводе бесовском покачиваясь. Хихикая, зубами пощелкивая, подвывая, да хрипя, жадные слюни наземь роняя.
«Возьми кинжал»
«Окропи кости кровью»
Шептали черные хозяева ведьмовской поляны. А девушка все не решалась, не видя людскими глазами, какой ураган под ее ногами в тот миг бушевал. В земной тверди плотоядно бурля пробуждалось нечто, чему чудь не разумел имени али названия. Что-то древнее не только Гату самого, а всех ныне живущих старше оно. Не чудище, не ночная тварь. То была сила ведьмовская и черная. Она была страшнее самой лютой злобы, да темнее самой темной сажи печной. Голодная, не знающая покоя и устали.
— Не надо, милая, — прошептал чудь, глядя на застывшую аки столб девушка. — Не дури. Не впускай эту заразу в себя.
Он знал, что та его не услышит, но не смел кричать. Будто окаменели ноги чуди. Подобно суровому рогу, свалившемуся на голову этой бедной девушки, к Гату явилось осознание. Нельзя спасти в этом мире каждого. Не сегодня, так завтра, она вернется сюда. А нечисть резвилась вокруг, как ярмарка людская и праздная. Свистели кикиморы, завывали вурдалаки, да плясами безумные лесавки, да дрекаваки хихикали.
Сжав кулаки, Гату решительно шагнул в круг. В его душе бушевало пламя ярче огня костра, да степного ветра неистовее. Взвыла нечисть лесная, пуще прежнего, да замерла. Сильные пальцы Гату обвили стройную девичью шею, касаясь тонкой кожи толстыми и острыми когтями. Один рывок и нет ее. И тут чудь замер, колдовским мороком скованный. Делая шаг тот, он решился прервать мучения бедной запутавшейся девочки. На себя взять вину за жизнь светлую сгубленную. Да только вот не по силам оказалось прервать ее.
«Чем она заслужила смерть?».
«Тем, что защиты сыскать не может?».
«Тем, что живет аки собака пинками забитая?».
«Тем, что жить хотела свободной, а не ковром ногами хозяйскими топтаным?».
«Ты ей роком себя, чудь белоглазая, выбрал?».
«Тогда рви. Всяких она видывала, да с такими лжецами как ты еще судьба не сводила».
«Рви, чудь белоглазая! Чего застыл, душа твоя, кривая?».
Гату опустил руки. На тончайшей лебединой шее остались легкие отметины. Он обошел девушку, вглядываясь ей в лицо. Бедняжка его не видела. Ничего в мире не могло сейчас забрать ее вниманием, окромя кинжала в руках и костей птицы под ногами. Вздохнул чудь тяжело, да сгорбившись побрел прочь, более не оглядываясь. С каждым шагом ноги, что опускалась наземь, он чувствовал вину и слабость. Не бывает в жизни легких путей, да простых решений. Да только будь ты трижды мудрецом, али старцем годами закаленным, не сможешь решать за другого, что есть его судьба. Не сможешь, коли есть в тебе честь, да разумение справедливости. Даже зло лютое позади оставляя, ты шанс ему даешь добром однажды статься. Хоть иные и не смогут никогда омыться, да очиститься.
