— Слуга нынче ты, хвостатый, а я жрица Великой Матери, душ собирательница. Покуда кровь моя в тебе, даже и не думай предать меня, не то смерть будет долгой и мучительной. Ежели урок тобой усвоен, то я жду свой папоротник. Как величать-то тебя?
— Грул, — буркнул он недовольно и пошевелился, ожидая повторную боль.
Отпустило.
Люта вновь взяла в руки нож и что-то пошептав над ним, отдала волколаку.
— А вот и дар мой. Заговорила я вещицу волшебную, чтобы возвращалась она к тебе, куда бы ты не пошел и кому бы в руки она не попала.
Грул с сомнением посмотрел на Люту, повертел ножик в руках и воткнув его в землю, вновь перекинулся в животную ипостась. Принюхался и куда-то потрусил, перед этим, мотнув мордой в нужную сторону, мол, за мной идем.
Когда Люта довольная вернулась к избе вместе с папоротником ее встречали все те же Ягиня и Тодорка.
— Видишь, Тодорка, честным волколакам уже нельзя в лесу поохотиться, злые ведьмы запугивают и помощь вымогают.
Конь в ответ на это согласно заржал, кося лиловым глазом в сторону Люты.
— Сам виноват, — буркнула девушка. — Нашел где кормиться и кого запугивать. Будто не знает чей дом тут стоит.
— Может и не знает, — спокойно ответила Ягиня. — Ты что же думаешь, я всем вокруг рассказываю, где жрицу Мораны воспитываю. Иди вымойся, а то вновь стала похожа на чучело.
Люта с трудом удержалась, чтобы в спину женщине язык не показать. Когда она сделала так в первый раз, язык завязался узлом буквально. Неделю так ходила, только и могла, что мычать. А кушать-то как неудобно было!
Схватив сменный сарафан, Люта убежала к речке, где быстро сполоснула и себя, и одежду, измазанную в грязи и траве. Уже сделав шаг к берегу, она почувствовала, как кто-то держит ее за щиколотку. Как не завизжала, девушка сама не поняла. Пожалуй, удержала только мысль о Ягине, которая на любой ее писк, слезы или жалобу добавляла тумаков и наказаний.
Вода зарябила и на поверхность всплыла голова, а за ней и шея с голой грудью.
— Русалка? — воскликнула Люта, присматриваясь ближе, но нет. Выплывшая на утопленницу не походила. — А… берегиня. Плыви давай отсюда.
Обиженный взгляд резанул по сердцу. И чего она в самом деле грубо так. Берегини ведь добрые, зла никому не желают, только предостеречь хотят. Потому Люта и слушать их не хотела. От чего они ее предостерегут? От смерти? Ее Люта не боялась, она ей служила.
— Не слушай Ягиню, Люта, — голосок берегини журчал словно ручеек. Волосы, украшенные речным жемчугом, сверкали в свете луны, кожа мерцала ровным таинственным светом, а капельки воды на ней напоминали драгоценные камни. — Она ведь тебя к злу ведет. Душу твою разделит и свет, что остался в тебе заменит на тьму. Не верь ее сладким речам, мертвых не вернуть.
Люта не на шутку разозлилась. Отмахнулась от девицы, отвернулась и пошла к берегу, не слушая стенаний.
— Много вы знаете! Предостережения свои надо было раньше делать! Когда были живы селяне в Глиске, когда Мирослав живой был, когда я крови и зла не видела! А сейчас, тьфу, блажь все это!
Она не слушала больше причитаний речных дев и уговоров. Быстро отжала платье, оделась, да и убежала в сторону избы, попутно убеждая себя, что сделала правильный выбор. Руку помощи ей не берегини протянули, а Морана. И Ягиня.
***
— Готова к обряду? — Ягиня смерила взглядом ученицу. За несколько месяцев Люта заметно окрепла. Из затюканной, со страхом в глазах и обреченностью, бледной моли, превратилась в статную девушку. Взгляд светился уверенностью и, стоит признать, капелькой жестокости. Тут Ягиня довольно улыбнулась про себя. Жестокость взращивается не отношением к человеку, а дозволенностью делать жестокость самому, не опасаясь наказания. Девочка усвоила уроки и правила мира: не ты, так тебя. Осталась последняя черта, за которую Люта должна была шагнуть.
— Готова.
Они пришли на ту самую поляну, где Люта впервые срывала папоротник на Ивана Купалу. Этот папоротник пошел на особые зелья, которые, как сказала Ягиня, пригодятся Люте в будущем.
В землю были вбиты светочи, они образовывали ровный круг. Люта вступила в его середину, предварительно сбросив с себя всю одежду. Мягкая трава щекотала стопы, от огня шло тепло, отчего становилось жарко. Лето в этом году, даже ночами, было особенно знойное.
Люта протянула руки запястьями вперед и Ягиня резанула по ним кинжалом, сначала одну руку, потом другую. Заунывная песнь на столь древнем языке, что уже давно забыт, затянула девушку в состояние забытья. Ей казалось, что все вокруг плывет, огоньки светочей мелькали перед глазами, сливаясь в единый хоровод. Слова песни гремели в ушах, отдаваясь в груди и спускаясь ниже, к самому сосредоточию женской силы, выжигая внутренности дотла, вырывая яростный крик боли. Когда воздуха в легких перестало хватать, а ноги подогнулись от усталости, песня оборвалась, а светочи потухли. Люта упала на траву, испустив облегченный вздох и погружаясь в спасительный сон. Уже засыпая ей вновь послышалась песня, но это был чужой голос, не Ягини.
«Гамаюн?» — мелькнула мысль и сознание покинуло ее.
