Но Гату их уже не слышал. Опустившись на руки, он мчался прочь, утробно рыча, нагнетая в себе ярость. Оказавшись в лесу, чудь опрометью бросился собирать ритуальные предметы. Хвоя, лягушка, мотылек… Еще бы пепел… Леший с пеплом, нет времени! Прочертив вокруг себя линию, Гату, смазал лицо пыльцой с крыльев насекомого, пожевав сосновую хвою, сплюнул на руки содержимое рта, растирая по телу. Осталась лягушка. Она взирала на него, не понимая своей роли в предстоящей ворожбе. Чудь лизнул спину квакушки, осторожно ее отпуская. Его тело вздрогнуло, кожи коснулось холодное марево, покалывающее, подобно морозному дыханию. Опустившись на колени, чудь коснулся лбом почвы и зашептал древние слова, которые понимала только мать-земля.
— Я сын твой от первого племени мира, я кровь твоя, твердь, заплутавший блудник, — слова утонули в треске, обваливающихся камней.
Тело Гату рухнуло вниз, увлекаемое немыслимому смертным силами. Он закрыл глаза, всецело предоставляя себя холодному миру подземной жизни. Сердце забилось медленнее, а мысли перестали быть лихорадочны и хаотичны. Ему нужно было это пройти сейчас. Люта не понимала самой сути. Лишаясь силы, Гату её получал. На совершенно ином уровне. Там, где нет понятия силы и мощи. Это было сродни душевному откровению или даже исповеди. Чудь открывался земле, создавшей его народ, лишний раз доказывая их единство. Он ступал сквозь твердь, не как гость, а хозяин.
Послышались крики, изумленных людей. Со всех сторон пылали факелы и костры. Из разверзнутой плоти земли, на глазах ошарашенных викингов, которых к слову, мало чем можно было удивить, наружу выползло нечто. Разогнувшись, Гату грозно глянул на застывших пред ним людей, и что было мочи заревел. Растянутый на жертвенном алтаре Грул, вскинул голову, как и все взирая на чудя. Он молчал, но глаза сверкали от радости.
Гату поднял руку, указывая перстом на того самого нурмана с пытливыми светло-голубыми глазами, который угощал волколака медовухой. Викинг понял, что странное существо указывает именно на него, но не стушевался и выступил вперед.
— Ты замарал себя и свое воинство позором, лишив свободы сына леса, — рыкнул Гату, не заботясь о том, понимают ли его все здесь стоящие воины.
Викинг помолчал, вглядываясь в таинственного незнакомца.
— Я знаю, кто ты, — наконец ответил он, опираясь обеими руками на огромных размеров обоюдоострую секиру. — Ты чудь. Земляной рус. Так?
— Ты замарал себя и свое воинство позором, — повторил Гату, оставив вопрос викинга без ответа, и прокричал, обращаясь к толпе. — Кто смоет позор конунга?!
Послышался раздраженный гул. Все происходящее не вязалось с веселым кровавым зрелищем, к которому готовились нурманы. Поблизости стояли бочки с медовухой, которую должны были щедро разлить по кубкам, пока пленник воет от боли. Теперь же какой-то странный земляной гость, что-то кричал, тыча пальцем в их командира.
— Конунг замарал вас позором, — повторил Гату, надрывно крича. — Он хотел казнить волколака! Этот пленник волколак. Он не сказал вам? Конунг хотел забрать его силу себе, выпить его кровь. Кто смоет позор своего конунга?
— Хорош глотку драть, — гаркнул здоровенный детина, ступая в свет костров, подле круга с пленником. — Дерись со мной.
Гату глянул на светлоглазого конунга.
— Если твой воин проиграет, ты отдашь мне волколака.
— Ты шаман, он викинг, — парировал конунг. — В этом бою нет чести.
Он обернулся, ища глазами кого-то.
— Рагнар! Берси! Гутфлит! Ингунн! — выкрикнул он на своем языке. — Покажите земляному червю, где его место.
Народ расступился, пропуская в круг четырех нурманов. Один был низкорослый, с черной как смоль шевелюрой. В его руках было два топора. Следом появились еще два воина. Один при мече и щите, другой в обеих руках сжимал молот, который по размерам мог бы поспорить с добрым бревном частокола Смоленска. Последней к ритуальному кругу вышла женщина. Она была очень красива. Русые волосы со лба к затылку сплетались в две косы, которые встречались на спине в одну. Высокие скулы и узкий подбородок. На щеках вытатуирована вязь из рун. Серебристо-голубые глаза. Когда она вышла в круг со всех сторон послышались одобрительные возгласы и свист. Ее лицо казалось отстраненно холодным и в тоже время девственно чувственным. Рот слегка приоткрылся, демонстрируя идеально белые и ровные зубы. В руках она держала длинное копье с листовидным наконечником.
— Скол! — провозгласила воительница, отхлебывая медовухи из чарки.
Ее тотчас поддержала толпа, скандируя одно лишь слово:
— Скол!
Медовуха полилась рекой, зрители довольные тем, что обещанное веселье обещает быть еще жарче, принялись опрокидывать дно кружек один за другим, а Гату приготовился к отчаянному бою. Его противники двинулись в стороны, окружая чудя.
— Братья, не бойтесь смерти! — крикнул чернявый, бросаясь в бой.
— Один, отвори врата Вальхаллы! — вторил ему второй и третий нурманы, увлекаясь следом.
Гату встретился глазами с воительницей.
— Смерти нет! — крикнула она, и бросилась на белоглазого.
