– Повторим улыбочку? – спрашивает он, и его лицо оказывается так близко к моему лицу, что я перестаю дышать. Меня так и тянет прижаться к нему щекой, но я прикладываю все усилия, чтобы не поддаться своим бестактным желаниям.
Но расстояние между нами сокращается.
Как в тумане…
Это не я! Точно не я! Он сам ко мне прикасается. И целует. Легко. Нежно. И так неожиданно, что мой разум отправляется в кругосветное путешествие вслед за пони. Щека пылает под его горячими губами, сердце гулко бабахает в груди. Окончательно потеряв контроль над ситуацией, я разворачиваюсь к нему.
Он море, он океан. Неисправимый романтик, мечтающий о парусах, бурях и мачтах. Он свобода, он свежий ветер. Он…
На мгновение я отрываюсь от его губ, чтобы понять, не сказка ли это, не сон, не моя разбушевавшаяся фантазия. Но не смею посмотреть ему в глаза. Мне достаточно ощущать этот запах, такой ненавязчивый, как морской бриз, и притягательный, что хочется вдыхать и вдыхать его! Но он настолько неуловим, что, чтобы насытиться им сполна, следует снова выключить мысли и позволить себе раствориться в нем.
И я выключаю.
И растворяюсь.
И мне кажется, что в этом мире больше никого нет. Да и разве нужен кто-то еще, когда пространство сузилось до нас двоих?
– Ты уверена, что селфи делается именно так? – едва отстранившись, спрашивает Алексей, дразня меня своей божественной улыбкой, покусывая нижнюю губу так чувственно, так соблазнительно, что я не в силах выстоять.
– Уверена, – вполголоса произношу я и снова целую его. Но на этот раз коротко.
– Так вот почему ты не фотографируешься на первом свидании? – смеется он.
И мне нравится его шутка.
А еще мне нравится, с какой нежностью он накручивает на палец прядку моих волос.
– Превратись обратно в статую! – по привычке отмахиваюсь я и тоже смеюсь. – Или лучше поехали! Твои друзья, вероятно, уже на месте, а мы застряли здесь…
– Ты голодна? – проявляет заботу он, и я бесконечно счастлива, что Алексей не статуя, а обходительный джентри.
– Если честно, то очень!
– Тогда, конечно, поехали.
Он возвращает на подставку айфон, который все это время бестолково держал в ладони, удобно усаживается на сиденье, и мы трогаемся, попутно пристегиваясь. Город распахивает для нас ярко освещенные вечерние улицы, в которых неоновыми огнями мерцают не только вывески магазинов, бигборды, декоративные растяжки над автомагистралями, но еще и что-то такое нематериальное. Это нельзя описать словами или объяснить жестами. Оно светит только для нас двоих.
– Скажи, как давно ты увлекаешься автомобилями? – решаю заполнить паузу, нависшую над нами. Молчать вдвоем не менее приятно, чем разговаривать, но мне хочется узнать об увлечениях Алексея все.
– Если ты спрашиваешь о количестве машин, которое у меня было, то знай: я – однолюб. И это касается всего.
– Серьезно? – смеюсь я.
– Абсолютно.
– Ты врешь!
Он улыбается, отвлекаясь от дороги на меня.
– Я врал тебе когда-нибудь?
– Нет. Ни разу, – слегка смущаюсь я. Но не могу не добавить: – Но «однолюб» и твои рубашки – понятия несовместимые.
– О да! – хохотнув, Алексей снова сосредотачивается на размеренном потоке движения. А потом приподнимает бровь и нарочито серьезным тоном сообщает: – Так что… тебе придется делить меня с моими многочисленными рубашками. Свыкайся!
Я делаю вид, что пропускаю мимо ушей его предупреждение – чтобы, не дай бог, мои розовые пони с визгом не ворвались обратно в родной дом и не заполонили все вокруг своими кружевными чепчиками, балетными пачками, роликами, транспарантами с бредовыми лозунгами, взрывной карамелью и сахарными мармеладками.
– Вообще-то я не об этом, – представив прежний кавардак у себя внутри, сдавленно хихикаю. – Как давно ты занимаешься реставрацией автомобилей? Я видела «Волгу». Она невозможно красивая!
– Тебе правда нравится?
– Как она может не нравиться?
– Не знаю. Некоторые считают подобные машины хламом, рухлядью и старьем, а увлечение ими – безвкусицей, бесполезной тратой времени. Да и вкладываться в это занятие – сомнительное дело.
– Ты говоришь о ком-то конкретном? – решаюсь спросить я. – Ты говоришь о своем отце?
Алексей некоторое время медлит. Но, возможно, вина тому – нерегулируемый пешеходный переход. Потому что, когда мы вновь трогаемся, он без обиняков отвечает:
– Да. У меня тоже не все гладко с отцом. Но, конечно, ситуация не такая критичная, как у тебя. – Он тянется к моей руке и с чуткостью пожимает ее. И я сжимаю его пальцы в ответ, желая передать ему самое важное: что я на его стороне. – Я просто хочу, чтобы отец услышал меня и попытался понять: я – не он. И это нормально. Я все равно его сын, а он – мой отец.
– Но он не слышит?
