Марина с Дарой поначалу болтали в обществе ее вечных спутников — большей частью, Максима и Кисы. Стас в то время стал реже с ней к нам наведываться, я прямо опять надеждой в отношении ее с Максимом воспрянула — и опять напрасно. Но вскоре Марина и его с Кисой стала отсылать куда-то. Как я теперь понимаю, разговор у них начал клониться в сторону нашего прошлого, к которому ее сотрудники не имели никакого отношения, а к выносу сора из избы Марина всегда относилась с типичной для нее решительностью — право критиковать любого из нас она давно и навсегда исключительно за собой оставила.
Компанию отправленным в опалу Максиму и Кисе составлял, как правило, Тоша — в отличие от Анатолия, перенесшего свое отношение к Марине и на ее кавалеров, он давно уже с ними сдружился. А с Максимом, насколько я помню, у них и по работе общие дела были. И, поскольку просто отдыхать Тоша так и не научился, он и на пляже какие-то вопросы с ним решал, стреляя по привычке глазами то в Дарину сторону, то в Игореву, то в нашу с Галей и Аленкой.
Мы с Галей ничуть не жаловались, что все как-то по кучкам расползлись, даже Сергей мой то возле машины крутился, то возле мангала — Аленка оживала и разговаривалась, только оставшись с нами наедине. И честно признаюсь (пользуясь тем, что Олег отказался даже одним глазом прочитать то, что я с его слов записываю), что так уютно, как с ней, мне даже рядом с собственным сыном никогда не было. Уж насколько мне всегда Дара нравилась, но это вообще было чудо, а не ребенок!
Красавицы из нее не получилось, но при одном взгляде на нее хотелось улыбнуться и оградить ее руками, чтобы этот нежный, неброский одуванчик ветром не сдуло. Обаяния в ней было ничуть не меньше, чем у Дары, но без ее напористости и уверенности в себе. Она словно тенью за Дарой пряталась и той же тенью следовала за ней повсюду. За ней и за Игорем, в обществе которых она всегда молчала, восторженно глядя на них снизу вверх. Но в молчании ее никогда не чувствовалось отстраненности Игоря — она внимательно слушала их, впитывая, как губка, каждое их слово.
С другой стороны, нельзя было ее и Дариным хвостиком назвать — как часто случается с младшими детьми в семье, которые с самого рождения словно на привязи у старших братьев и сестер оказываются. Несмотря на невооруженному глазу заметную близость между ними…. а может, как раз благодаря ей, она всегда чувствовала, когда можно за Дарой следом увязываться, а когда нет. И в такие моменты она не надувалась и не куксилась где-то в стороне — одиночество явно претило ей. Когда Дара была занята, Аленка забиралась под крыло к Тоше или Гале, но и там больше помалкивала, с тем же любопытством прислушиваясь к разговору взрослых.
Со всеми, кроме своей семьи, она была невероятно, совершенно не по нашей современной жизни, застенчивой. Разговорить ее было совсем не просто — о себе она лишь на прямые вопросы отвечала, и то односложно, явно предпочитая, чтобы Галя о ней рассказывала. Даже меня, проведя в моей группе все детсадовские годы, она в число близких людей так и не включила. Среди других детей она, в отличие от Дары с Игорем, ничем особенным не выделялась, с равной приветливостью и добродушием играя со всеми и не требуя ни защиты, ни повышенного внимания.
А вот училась она, пожалуй, даже лучше Дары с Игорем — наверно, они ей помогали. Но и знаниями своими она блеснуть не стремилась (и в школе тоже, как Галя мне в то время рассказывала), никогда не тяня вверх руку и терпеливо дожидаясь, пока ее спросят. Среди одногодков близких друзей у нее так и не появилось — вся ее привязанность с младенчества на Даре сосредоточилась — но умение ладить со всеми людьми у обеих явно в крови было. Причем, если на Дару окружающие вечно взирали с немым обожанием, то Аленка вызывала у них покровительственные чувства — обидеть ее даже самым неуправляемым мальчишкам в голову не приходило.
Одним словом, в то время я не то, что ничего не заподозрила — я даже радовалась, что Дара с Игорем к взрослым потянулись, дав мне возможность возобновить общение с Аленкой после того, как она покинула садик и пошла в школу. Сейчас же, после рассказа Олега, я несколько раз Марину допрашивала с пристрастием — она мне всеми святыми поклялась, что ни словом, ни взглядом не проговорилась Даре о ее… Тьфу, язык прямо не поворачивается того паразита ее отцом назвать! И, надо признать, поступила она намного умнее меня: вместо помпезных речей выдавала Даре раз за разом прямой и подробный доклад о знакомстве и взаимном увлечении ее родителей, которые у нас на глазах происходили. Исключив из описания одну лишь деталь — непродолжительное присутствие рядом с Галей того сердцееда пакостного.
