Ангел с черным крылом полностью

Дойдя до третьего этажа, они услышали приглушенные стенания. Патрульный сначала постучал в дверь и только потом осторожно открыл ее. Они вошли в полутемную комнатушку площадью не более двенадцати футов. На печке вовсю кипел ржавый чайник. В комнате не было никакой мебели – ее заменяли старые ящики и бочки. Свет едва проникал через два небольших окошечка, выходящих на задний двор.

Уне доводилось жить и в еще более стесненных условиях, но она успела отвыкнуть от такого за эти недели в чистоте и уюте спального корпуса школы Бельвью. Она слышала, что Эдвин глубоко вдохнул, пытаясь подавить приступ тошноты, ее тоже мутило. Почти маниакальное стремление миссис Бьюкенен к идеальной чистоте и порядку, которое поначалу так раздражало Уну, сейчас показалось ей чем-то божественным.

Из дальнего угла комнаты на них удивленно и встревоженно смотрели три пары детских глаз. Рядом с ними на перевернутом деревянном ящике лежала беззубая старуха. Две женщины средних лет сидели у окошечек, склонившись над шитьем. Пальцы их рук были тонкие и костлявые, а вокруг стояли корзины, доверху заполненные рубашками и прочей нехитрой одеждой. Одна из этих женщин указала им на смежную комнату, откуда доносились стоны.

Они направились туда, лавируя между кучами тряпья и ржавыми ведрами. Пострадавший лежал на тощем матрасе; его жена сидела подле него и тихо плакала. Окон в комнатке не было, ее освещала всего лишь одна маленькая свеча. Но даже в ее тусклом свете Уна тут же увидела, что нога мужчины была вывернута ниже колена, а грязные брюки залиты кровью.

Полицейский замялся в дверях, но Эдвин выхватил у него фонарь и вошел в комнатку. Уна последовала за ним. Эдвин быстро бросил на пол свою сумку и снял пиджак, также бросив его на пол. Он не думал в эту минуту о том, что его одежда испачкается. Закатывая рукава своей рубашки, он скомандовал Уне:

– Откройте сумку и достаньте ножницы, чтобы обрезать брючину!

Пару мгновений Уна стояла в оцепенении, глядя на бедного мужчину, его жену и Эдвина. И дело было не в том, в каком ужасном состоянии была нога этого бедняги. Она видала и похуже, и не только в больнице. Но ее ошарашило осознание того, что сейчас нужна была действительно сестра милосердия, а не воровка, прикинувшаяся ею в своих корыстных целях.

Уна покачала головой, пытаясь стряхнуть с себя эти мысли, и присела рядом с Эдвином. Сейчас совсем не важно, кто она на самом деле. Главное, она может помочь. Замок сумки поддался только с третьего раза. Ножницы она нашла почти на ощупь – ведь ощущение холодного металла было ей знакомо. Она подала их Эдвину и стала смотреть, как он аккуратно обрезает штанину. Нога мужчины уже сильно отекла и стала багрово-красной. Сломанная большая берцовая кость прорвала кожу и торчала наружу.

Увидев все это, жена пострадавшего всплеснула руками и зарыдала еще громче. Бедняга приказал ей замолчать по-гэльски, а потом повернулся к Эдвину и заговорил уже по-английски:

– Доставай пилу, док, я готов!

– Я не думаю, что понадобится ампутация. А уж если да, то не здесь. Сейчас я зафиксирую ногу, а потом мы отвезем вас в больницу Бельвью для дальнейшего лечения.

Эдвин взял было ножницы с намерением разрезать ботинок на ноге пострадавшего, но тот резко сел и закричал:

– Только не это, док! Это мои единственные ботинки!

– Но нога сильно опухла, и иначе ботинок не снять. А снять его надо обязательно!

– Может, жиром намажем? – предложила Уна. Она прекрасно знала, как много значит здесь пара ботинок.

– Ну… Можно попробовать.

Уна вскочила.

– Сейчас принесу и прихвачу чистой воды.

Уна повернулась к жене пострадавшего.

– Может, поможете мне?

Та кивнула головой и нетвердо встала на ноги. Уна обняла ее за талию и вывела в большую комнату. Уна почти забыла гэльский. Помнила только несколько фраз, что говорила мать, утешая бедных и несчастных.

– Na caill do chroi – не отчаивайтесь, – сказала она. – Мы с доктором Вестервельтом проследим, чтобы в больнице о нем позаботились.

Немного жира, и ботинок снят. Мужчина почти не дернулся. Уна списала это на действие опийной настойки, которую Эдвин дал пациенту. Но и ее идея оказалась очень кстати. В комнатушке было так холодно, что кипяток остыл за считаные минуты. Как только вода стала не такой горячей, Уна промыла рану. Хотя наружу торчала только большая берцовая кость, из того, что она успела усвоить во время своих вечерних уроков с Дрю, следовало, что малая берцовая была, скорее всего, сломана тоже. Уна помогла Эдвину наложить шину, подавая паклю, бинты и прочие материалы прежде, чем он успевал попросить.

Патрульный направился в карету скорой помощи за носилками, а Уна пошла за ним, чтобы принести одеяло.

– Вы так добры к этим оборванцам… – вздохнул полицейский, когда они начали снова подниматься по темной лестнице. Уна пыталась уловить сарказм или подозрение, но тот говорил искренне, без всякой задней мысли. – Я слыхал, что медицинские сестры из Бельвью совсем другие, а теперь вот сам вижу, что так и есть!

У Уны вдруг перехватило горло. Наконец она с трудом выдавила:

– Спасибо!