Ангел с черным крылом полностью

Мужчина с бородой и в клетчатой кепке поливал из шланга заиндевевшую дорожку. На нем не было куртки, несмотря на промозглый холод. Он был одет только в легкую рубашку и шерстяные брюки на широких красных подтяжках. Увидев Уну, он отключил насос и отложил шланг.

– Могу вам чем-то помочь, мисс?

– Вы дежурный врач?

Мужчина покачал головой.

– Нет, просто сторож.

– Ну… да, наверное, вы сможете мне помочь. Я тут ищу пациентку… то есть мертвую пациентку.

Мужчина скрестил руки на груди и прислонился к штабелю гробов.

– А вы одна из учениц нашей школы, да?

Уна кивнула.

– По форме видно. Какая-то она слишком невзрачная, позвольте отметить. – Сторож поспешил добавить: – Но на вас смотрится довольно неплохо…

– Мы, медицинские сестры, одеваемся не для красоты, а для работы. Так как насчет пациентки?

– Мертвой?

Уна вздохнула.

– Где я могла бы найти ее… э-э… тело?

– Ну… Это зависит от того, заявил ли кто о намерении забрать его для захоронения, – он стукнул по крышке одного из гробов. – Если этого не происходит в течение трех суток с момента смерти, тело человека передается патологоанатомам.

– Она умерла только этой ночью.

– Ну, тогда ее тело, скорее всего, еще тут, в морге.

Сторож указал на дверь угрюмого здания.

– Только после вас, юная леди!

Открыв дверь, Уна увидела длинный коридор и, постояв в нерешительности пару секунд, вошла внутрь. Сторож вошел следом за ней. Здесь как-то странно пахло: сначала Уне ударил в нос резкий запах дезинфицирующих средств. Да так сильно, что у нее даже начали слезиться глаза. Но к этому запаху примешивался еще и сладковатый запах гниения и разложения. Уна вздрогнула, подумав о том, как нестерпимо, должно быть, здесь пахнет летом!

Первая комната, в которую они зашли, была забита гробами. Крышки их еще не были заколочены. Сторож начал поднимать одну за другой, чтобы Уна могла заглянуть в них. Красивый темнокожий мужчина с только начинающей пробиваться сединой. Еще мужчина, судя по виду, немец, с зияющей дырой в виске. Старушка со сморщенной кожей и почти без зубов. Молодая девушка, наверное, итальянка, с застывшей на лице умиротворенной улыбкой. Почти умиротворенной. Как и у всех трупов, ноги и руки девушки были связаны веревкой, словно ее хотели поаккуратнее втиснуть в узкий гроб.

Когда сторож открыл крышку гроба, размером больше напоминающего коробку из-под обуви, Уна не смогла сдержаться и отвела глаза.

– Этого нашли замерзшим на улице, – покачал головой сторож, как будто довольный расстройством Уны. – Что же это за мать такая…

– Та пациентка, которую я ищу, взрослая женщина, не ребенок! И она была вполне жива еще вчера, когда я осматривала ее в приемном покое.

Уна уставилась на сторожа и смотрела на него до тех пор, пока он не закрыл крышку маленького гробика.

Потом они вошли в зал для опознания. Четыре каменных стола на равном расстоянии друг от друга стояли перед большим окном, выходящим на оживленную улицу. Утренние лучи солнца заливали сквозь него и это унылое помещение. На каждом из каменных столов лежало тело, накрытое клеенкой, а снятая с него одежда сиротливо висела на стене. Под шею каждого был положен деревянный брусок, чтобы было лучше видно лицо умершего. На тела капала вода из проложенных сверху труб с небольшими форсунками. Капли тяжело шмякались на клеенку и стекали на пол, выложенный большими каменными плитами.

Дейдре среди этих тел, выставленных для опознания, не было. Но одного из умерших Уна все же узнала – это был один из пострадавших с фабрики, которых они принимали вчера. Его запачканные сажей рубашка и штаны висели на стене рядом. Уна не могла отделаться от мысли, что его жена буквально пару дней назад стирала эти самые штаны и рубашку и аккуратно развешивала их, чтобы не помять. Узнает ли она эту одежду теперь – всю в саже и изодранную?

– А куда девают одежду тех, чьи тела так никто и не запросил для погребения? – громко спросила Уна.

– Мы храним ее тридцать дней на случай, если кто-то таки узнает умершего по фото, что вывешивают на доску при входе, – спокойно ответил сторож. – А потом, если никто умершего так и не узнал, его одежда отправляется в прачечную больницы, а затем отдается попадающим сюда. Если ее уже совсем нельзя носить, ее отправляют на Блэквелл. Наверное, они делают там из нее лоскутные одеяла…

Уна кивнула, вспомнив эту самую фабрику и чад ее труб. Большую часть времени на острове она провела в работе именно на той самой фабрике и ни разу не задалась вопросом, откуда там берутся лоскутки.

Где-то в глубине души она содрогнулась. Одежда ее матери обгорела так, что не годилась даже на лоскуты. Ткань уцелела лишь там, где к коже припеклись клочки ее выходного светло-голубого платья. Того самого, с кружевным воротничком и небольшим турнюром[45].