Я вскинула руку и, как кошка, до крови оцарапала его щеку ногтями. На большее сил не хватило, но это было гораздо больше, чем Лоренцо мог кому-нибудь позволить в этой жизни, и чёрные глаза налились яростью.
— Ты, смотрю, совсем ополоумела, Евка! — в хриплый голос ворвалось изумление. — Забыла, кто я есть и что способен с тобой сделать?!
Если бы.
Лоренцо Фальконе контролировал южную часть Неаполя. Сбывал запрещённые вещества, имел долю с грабежей, борделей и контрабанды, и занимался перевозкой всего противозаконного. Я не знала человека более богатого и жестокого, чем он. Но да, я мечтала о нем забыть!
Слезы застилали глаза, а тело сотрясала крупная дрожь. Однако страх за Марию всё ещё держал мой хребет несломленным.
— Вы — Фальконе — уже сделали со мной то, что ни один отец не пожелал бы своей дочери! Вы спруты, а не люди! Настоящие чудовища! Но если ты тронешь моего ребенка, Лоренцо, я тебя прокляну! Весь твой проклятый род! Клянусь, ты узнаешь, что такое ведьма!
Однако вместо страха я испытала настоящий ужас, когда глаза Фальконе мстительно сузились, он отшвырнул меня и шагнул к кровати. Схватив кряхтящую Марию за шиворот, как котенка, поднял высоко над полом.
Детская рубашечка впилась в нежную шею дочери, губки посинели, и она замолчала, а у меня подкосились ноги.
— Чудовище, говоришь…. Не хочешь меня любить, а, Евка? Променяла на этот комок дерьма? Ты знаешь, чем за него заплатили Дино и Рокко?
Лоренцо проорал:
— Отвечай!
— Знаю!
— А если знаешь, считаешь, что я не сполна отплатил за тебя?
— Нет! Я так не думаю!
— Интересно, что останется от твоего червяка, если я разожму пальцы? Его голова расколется, как орех? Никто не посмеет сказать, что видел меня здесь. А значит, люди скажут, что всему виной ты, и проклянут тебя. Проверим мою версию, а, детоубийца?
Я бросилась к Лоренцо и повисла на его мощной шее.
— Пожалуйста… Пожалуйста, нет! Отдай её мне, она же задохнется!
Что я ещё могла у него просить, обезумев от страха и ужаса за Марию? Я рыдала и умоляла его, зная, что он способен на всё.
— Пожалуйста, Лоренцо, умоляю тебя!
— Этого мало.
— Я.… я пойду с тобой, обещаю! Я оставлю ее родителям. Ты не будешь о ней знать!
— Ты отдашь ее на усыновление. У нас будут свои дети!
— Нет! — я оттолкнула его. — Тогда можешь сразу меня пристрелить и найти себе новую игрушку! Без дочери я с тобой не буду!
— Дура!
Если бы я не поймала Марию, она бы упала на пол.
Отпустив её, Лоренцо с такой брезгливостью вытер руку о салфетку, которую схватил со стола, словно и правда держал в ней что-то грязное. Развернулся к двери, не посмотрев на меня, и направился к выходу. В нем клокотала злость, и я понимала, что сегодня он ещё даст ей выход.
— Жду минуту, Ева. Если не выйдешь сама, вытащу за волосы и протащу по улице, как последнюю шлюху! А потом, так и быть, пристрелю. Кроме меня — ты никому не достанешься!
В тот вечер он самолично напоил меня бренди до беспамятства, а что было после — не помню, но с моих бедер ещё долго не сходили синяки.
Фальконе не терпел любое упоминание о Марии. Для него её не существовало. Я не могла говорить о дочери по телефону с родителями, не могла покупать ей вещи и лекарства. Не могла испытывать беспокойство и быть с ней рядом, когда она болела.
Всё, что мне оставалось, это отдавать родителям свое пособие матери-одиночки, и сбегать из съемного дома в отсутствии Лоренцо. И это были минуты, которые я проводила с Марией.
Когда нам с ней выпадали несколько дней или неделя — это было настоящим счастьем. Во мне будто просыпалась энергия и хотелось сделать так много. Я убирала дом, стирала для дочери, готовила еду, а Мария находилась рядом.
Маме было трудно, но в первые годы жизни внучки она старалась быть сильной. Нянчилась с ней на кровати, пела песни и рассказывала сказки, как когда-то мне. Или играла с ней на полу, куда ее перекладывал Санто. Знакомила Марию с буквами, картинками в книгах, и учила считать. Моя девочка росла умным ребенком и всё больше напоминала меня, словно и правда не имела чужой крови.
Полноценная речь к отчиму не вернулась, но слова стали разборчивее. Он уже лучше ходил, уверенней чувствовал пальцы, и вновь открыл ювелирную мастерскую. Потому, когда я оказывалась дома, помощь не была лишней, и я старалась успеть как можно больше… Пока все не оканчивалось звонком Лоренцо и ненавистным голосом в динамике:
— Немедленно возвращайся, Ева, или пожалеешь!
Я снова его предавала и в очередной раз платила телом и синяками за право быть матерью.
— Почему ты не беременеешь? Я хочу от тебя детей.
— Наверное, потому, что Бог этого не хочет.
— А твоего червяка значит хотел?
— У меня.… проблемы. По-женски.
— Что ещё за проблемы, Ева? Опять выдумываешь?
Лоренцо никогда не интересовался тем, что выходило за границы его интересов и желаний. А я взрослела и, да, училась защищаться по-своему.
— У меня с трубами что-то. Врач сказал, непроходимость.
— А когда трое в тебя спустили в той поганой дыре, значит прошло? Может, мне тоже не слезать с тебя, а? Может, тебе одного меня мало?!
— Не мало. Необходимо время и специальное лечение. Я пью таблетки.