Старая склочница, прислонившись к дверному косяку, буравила взглядом сноху. Ее маленькие, глубоко посаженные глазки, казалось, сверлили насквозь, губы брезгливо кривились, а желчный прищур выдавал все ее недобрые мысли.
Ангелина делала вид, что не замечает этого враждебного внимания, и спокойно укладывала сыну в рюкзак сменную одежду. Ее движения выдавали волнение, которое она испытывала под взглядом свекрови. Антошка, весело что-то напевая, крутился рядом, собирая свои игрушки.
Старуха продолжала стоять, опираясь на трость. Ее сутулая фигура становилась все более угловатой от переполнявшей ее злобы. Она знала каждый шаг своего сына, каждый его промах и успех. И сегодня что-то было не так – Михаил вел себя необычно, не ругался, не смотрел волком на жену.
– Ах, ты думаешь, я не замечу? – размышляла она вслух. – Думаешь, можно что-то скрыть от меня? Вечером все выложит, как миленький. Я из него всю правду вытяну! – Ее узловатые пальцы крепче сжали трость. Она знала: сегодня день получки – день, когда Михаил, как верный пес, прибежит с деньгами прямо в ее руки, а потом, как обычно, вильнет хвостом и – на гулянку.
Антошка, не замечая накалившейся атмосферы, подбежал к бабушке, но та лишь раздраженно оттолкнула его:
– Иди, играй! Не мешайся тут!
Ребенок отшатнулся, а Ангелина с упреком взглянула на свекровь.
– А ну-ка, собирайтесь – время уже! – отрезала Варвара Прокопьевна.
Так было заведено: диктаторша устанавливала жесткие правила, и никто не осмеливался их нарушать.
Ангелина с Антошкой ушли, а Варвара Прокопьевна все еще стояла в дверях флигелька, размышляя о сыне и вспоминая его необычное поведение. Вдруг резко обернулась к старому супругу, жующему мякиш за столиком, и властно изрекла:
– А ты чего расселся, как в гостях? Дома дел невпроворот, а он – погляди на него! – брюхо себе набивает! А ну вставай, лоботряс, сеном займись, живо! Только гляди у меня: вилы на место верни потом, а не кидай где ни попадя. Не приведи Господь оступиться на них – пиши пропало, окаянный, заживо погребу, где найду…
Ее слова, по обыкновению, прозвучали как приказ, который нельзя ослушаться. Старый Прокофий, уже привыкший к таким выговорам, медленно поднялся из-за стола, поправляя свой засаленный фартук. Его спина, когда-то прямая и сильная, теперь сгорбилась под тяжестью лет и постоянных придирок жены.
– Да иду, иду, Варвара… – пробурчал он себе под нос, берясь за вилы.
Старуха удовлетворенно кивнула, наблюдая, как муж, шаркая ногами, направляется к сараю. Она знала, что каждое ее слово здесь – закон. В этом доме она – единственная хозяйка, и никто не смел ей перечить.
– Все под моим присмотром! – провозгласила Варвара Прокопьевна и, довольная собой, отправилась в дом проверить, все ли там в порядке и не нуждается ли еще что-то в ее строгом надзоре.
На другой день Ангелина отвела сына в детский сад. Еще с утра заметила, что Антошка вялый, малословный. Не раз интересовалась, здоров ли, не болит ли чего – горло, живот. Малыш отрицательно качал головой, но в садик отправился без энтузиазма.
Воспитательница, принимавшая детей, остановила Ангелину:
– На днях Антоша нечаянно проговорился, что видел, как папа бьет вас. Это правда? – не дождавшись ответа, подчеркнула с педагогичной чопорностью: – Скажу вам, нас беспокоит психологическая атмосфера, в которой воспитывается мальчик…
– Меня тоже, – резко ответила мать. – Простите, пора бежать.
На работу успела вовремя – маршрутка была набита битком и везла пассажиров, не останавливаясь, до самого центра.
В отделе сортировки никто не обратил внимания на Ангелину (ее вообще замечали редко, и то исключительно по архиважным вопросам, когда требовалось обращаться лично). Загрузилась, как обычно, тяжелой поклажей из газет, журналов, бандеролей, писем и квитанций, вышла с Главпочтамта, на мгновение остановилась возле урны с мусором, чтобы выбросить в нее бечевки, срезанные с упаковок. Спиной ощутила на себе посторонний взгляд.
– Трудиться спешу, – проговорила Надежда сладким голосом сирены, – дай, думаю, по дороге на почту загляну. Может, тебя увижу да посылочку передам, – протянула маленький сверток. – На, вот, забери – мне чужого белья не нужно, а мужского – и подавно, – добавила с такой переспелой иронией, что едва не поперхнулась от самодовольства.
– Злая ты, – Ангелина смерила ее презрительным взглядом, – потому что одинокая, – повернулась спиной и зашагала вперед.
– Злая? – опешила насмешница, выбросила сверток в мусорную урну, догнала обидчицу. – Одинокая? А ты-то! Ты сама-то кому нужна, а?