Дома Ангелина напоила сына теплым чаем с малиновым вареньем, дала выпить еще одну таблетку парацетамола. Через час температура спала, и Антошка, бледный, мокрый от пота, заснул у нее на руках. Бережно отнесла малыша в комнату; там уложила в постель, укрыла легким одеялом, а сама опустилась на кровать рядом и неотрывно смотрела на сына, не убирая ладони с его лба.
Такой вот неподвижной, с безучастным взглядом застала сноху Варвара Прокопьевна. Свекровь вломилась в дом по обыкновению шумно, по-хозяйски напористо, сосредоточенная и злая (по дороге в дом наткнулась на вилы, оставленные стариком во дворе, что послужило ей поводом взбелениться). В руках держала немытую кастрюлю. На секунду приостановилась на пороге в кухню, удивленная отсутствием здесь снохи, круто развернулась, чтобы броситься на поиски бездельницы (не допусти, господи, застать спящей или отдыхающей!), но отшатнулась, чуть не столкнувшись лбом с молодой женщиной.
– Где тебя черти носят! – заорала перепуганная Варвара Прокопьевна. – Время уже сколько! Куры еще не кормлены, поросята пить хотят, а эта прохлаждается тут, будто барыня!
– Тише, пожалуйста, – прошептала Ангелина, покраснев так, словно ее взаправду уличили в безделье.
– Ш-што? – едва не поперхнулась старуха. – Ах ты квочка! Ты что, в моем собственном доме указывать будешь, как мне с тобой разговаривать?
Раздался оглушительный раскат грома, словно небесная колесница пронеслась над окрестностями. Варвара Прокопьевна невольно вздрогнула.
– Антошку из садика забрала пораньше, температура у него, еле-еле сбила, только заснул…
– Да что мне до твоего выродка, окаянная! Жив будет – не помрет, а у меня куры не кормлены!..
– Не смейте! – вдруг угрожающе прошипела Ангелина; щеки ее, минуту ранее зардевшиеся, побелели от злости, в глазах всколыхнуло пламя. – Никогда больше не называйте моего сына такими словами – он лучшее, что есть у меня и в этом доме. Это не мой сын выродок, а тот, кому он обязан своим рождением…
– Ш-што? – еще сильнее рассвирепела свекровь, захлебываясь от ярости. – Ты на кого это намекаешь, на Мишенку, что ли? Чего ты тут натворила с ним такое, отчего утром глаз на тебя поднять не смел и, будто телок, из дому поплелся? Никак бабьими штучками научилась пользоваться! Но я тебе не Мишенка, запомни! Я мозги тебе на место враз вправлю! – она замахнулась на сыновью жену кастрюлей, но, встретившись с ее искрящимся взглядом, шагнула назад, оступилась о дверной порог и с грохотом рухнула на пол, извергнув нечеловеческий рык. Сгоряча тут же поднялась, пронзая ненавидящим взглядом сноху, которая даже с места не сдвинулась, чтобы помочь ей подняться. – Ты посмотри, как осмелела, ехидна. Забыла, видать, из какого навоза вытащила, у себя приютила, за сына единственного замуж отдала, забыла, да? Туда же и выкину, откуда вытащила по доброте своей! – с этими словами старуха схватила ее за волосы и с силой вытолкнула на крыльцо.
Ангелина, маленькая и беспомощная, скатилась, будто тряпичная кукла, со ступенек во двор, ушиблась головой о землю; на секунду потеряла сознание, затем разомкнула отяжелевшие веки и увидела над собой размытый мужской силуэт.
Михаил вернулся с работы, чтобы отдать зарплату матери, и застал обеих женщин за выяснением отношений.
При появлении слегка подвыпившего сына Варвара Прокопьевна вмиг превратилась в беспомощную, слабую старуху: громко застонала, демонстрируя невыносимую боль, бессильно, почти в бесчувствии облокотилась на перила:
– Спятила твоя женушка, сынок. Умом тронулась, набросилась ни с того, ни с сего так, что я упала. Кажется, бедро повредила. Ох, как больно! С родной матерью, будь та у нее, так не поступила бы…
Молодая женщина задрожала от страха; проворно, как кошка, перевернулась со спины на руки, посмотрела сквозь растрепанные волосы на Михаила. По выражению его лица поняла, что бесполезно ждать заступничества: против матери он ни за что не выступит! Маленькая, беззащитная, некрасивая Ангелина оказалась меж двух огней, готовых заживо испепелить ее, а прах развеять по ветру.
– Она назвала твоего сына выродком, – попыталась оправдаться, вдруг заплакала, понимая, что все ее доводы – пустой звук в сравнении с любыми аргументами свекрови-фарисейки.
Еще один раскат грома сотряс воздух, и с неба обрушились крупные капли дождя.
– Ну ты погляди на нее, какую змею пригрели у себя, – простонала Варвара Прокопьевна, обливаясь слезами (не боли, а ярости). – А такой тихоней всегда прикидывалась. Это все ее детдомовское воспитание – врать направо и налево, не ведать чувства благодарности. Сынок, она ударила меня, я упала, теперь не обойтись без врача, того и гляди, «скорую» придется вызывать – двинуться не могу, а-ах…
– Врач нужен сыну, Миша! – Ангелина на руках отползла подальше, наблюдая, какой нечеловеческой злобой наполнились глаза мужа: в них не было даже намека на сочувствие и пощаду!
В дверях дома появился заспанный Антошка. Увидев мать на земле с растрепанными волосами, заплаканную, тоже захныкал.
– Мне после обеда уже позвонили из детского садика, сказали, температура…