– А ты молодец, Линка, я даже не ожидала от тебя такой смелости. Ты права: я такая одинокая, что временами волосы на себе рвать хочется. У тебя есть сын, которого ты любишь и который любит тебя. А это такое счастье, настоящее, материальное, не придуманное! – Глаза ее увлажнились, но брызнуть слезой не решилась из-за дорогой туши, хотя и водостойкой. – Впервые я забеременела в пятнадцать, еще в технаре. Пока живот не вырос, сделала аборт у одной повитухи, потому что в больнице отказались. Думала, все – гуд бай, материнство! Нет, бог смилостивился: в первом браке снова забеременела, только не от мужа, а от любовника. Опять абортировалась, потому что за два года не понесла от мужа – пустоцветом оказался. Развелись через год. Нашла другого – не красивого, но состоятельного. Жила с ним честно, порядочно, ни с кем на стороне не шалила. Правда, родить больше так и не смогла – видать, свое отходила, по глупости утратила священный женский дар. Со вторым тоже разошлась: выяснилось, у него родилась дочь от какой-то там, гм! девицы. Разошлись по-доброму, цивилизованно – без скандала. Он оставил мне все: квартиру, гараж (машину, правда, забрал), дачный участок, который мне и в помине не нужен. Вот так я и осталась коротать деньки незамужней, бессемейной, бессмысленной. Мужья бывшие до сих пор деньгами помогают, отзываются на любые просьбы. Но… Права ты: никому я не нужна для серьезных отношений, не о ком мне заботиться, кроме как о самой себе. Надоело все так, что аж выть хочется. Порой просыпаешься, и жизнь не в радость: снова это тело, глаза, волосы, руки с маникюром – все до жути опротивело. А куда деваться, от себя ведь не убежишь! – Надежда не вытерпела, расплакалась; Ангелина участливо прикоснулась к ее руке, погладила пальцы:
– Не надо, все утрясется…
– Нет, такое уже никогда не утрясется, сама ведь знаешь, – всхлипнула та. – Боже мой, а как больно, горько теперь сознавать, что никогда не быть матерью, не носить под сердцем кроху, не горланить в роддоме, не стирать пеленки, не водить карапуза в садик, а потом не встречать из школы…
Вдруг умолкла, подавляя волнение, пригубила кофе с коньяком; потом внимательно взглянула на собеседницу, спросила полушепотом:
– Ты правда за сына убить готова?
– Даже глазом бы не моргнула…
Вдохновленная миром с Надеждой и обретением в ее лице новой подруги, Ангелина уже к полудню управилась с почтовыми делами.
Мир, еще недавно распахнувшийся перед ней в объятиях радужных перспектив, вдруг сжался до размеров телефонной трубки, откуда доносился взволнованный голос воспитательницы.
Температура!
Антошка!
Скорая помощь!
Слова, как осколками стекла, врезались в сознание, разрывая на части ощущение спокойствия. В одно мгновение, будто по щелчку выключателя, погасла внутренняя лампочка, питавшая ее радостью. Вина – тяжелая, липкая – обволокла ее, сковывая движения. Вчерашняя духота, придомовой палисадник, Антошка, плещущийся в прохладной воде, – все это, еще вчера казавшееся безобидной шалостью, сейчас предстало в ином свете, как огромная ошибка.
«Как я могла быть такой беспечной?» – пульсировало в голове, заглушая все остальные мысли.
Она обмякла, словно воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. Ноги, еще недавно легко несшие ее по улицам, налились свинцом. Мир вокруг – яркий, шумный, полный жизни – отдалился, превратился в размытый фон. Все, что сейчас имело значение, – это Антошка, маленький комочек тепла и беззащитности, нуждающийся в ее помощи и заботе.
Страх – холодный и липкий – заполз под кожу, лишая способности двигаться и думать. Ангелина испугалась не столько самой болезни, сколько собственной беспомощности перед лицом этой угрозы. Боялась увидеть в глазах сына упрек, отражение ее собственной вины. Ей сделалось страшно, что эта болезнь станет еще одной трещиной в их и без того непрочном мире, очередным напоминанием о ее несостоятельности.
Отпросившись у заведующей почтового отделения, Ангелина выбежала на улицу. Слезы, сдерживаемые до последнего момента, брызнули из глаз, обжигая щеки. Автобусная остановка казалась бесконечно далекой, а ожидание маршрутки – вечностью. В каждом прохожем она видела отражение своего страха, в каждом звуке – предвестие беды.
В этот момент она почувствовала себя маленькой и потерянной, одинокой песчинкой в огромном и равнодушном мире. Вся ее надежда и вера в лучшее будущее угасали, оставляя лишь горький привкус вины и страха. Даже в этом состоянии она осознавала, что должна оставаться сильной. Ради Антошки. Ради себя. Ради крохотной искорки надежды, которая все еще теплилась в глубине ее души.
Небо после вчерашнего солнцепека затягивалось грозовыми тучами.
По дороге увидела такси. Предложила водителю деньги, какие только имелись в кошельке. Шофер сначала взял все деньги, но возле детсада вернул:
– Иди, сыну лекарства купишь!..