Она не договорила, не успела отстраниться – Михаил опередил: ударил ее носком ботинка по горлу, отчего бедняжку швырнуло назад, на черенок оставленных дедом вил; от боли сперло дыхание, женщина захрипела и принялась, как рыба, хватать ртом воздух; в глазах потемнело, в ушах зазвенело.
Захлебываясь кровью, Ангелина схватилась руками за горло и бессильно упала навзничь. Антошка с ревом подбежал к матери, бросился к ней, обнял, но у той не осталось сил даже пошевелиться.
Варвара Прокопьевна удовлетворенно поджала губы, бросила суровый взгляд на деда. Тот юркнул во флигелек и захлопнул дверь. Потом поощрила благодарным взглядом сына. Как она сейчас искренне гордилась им – своим заступником!
– Ты чего это свой норов показывать вздумала? – Михаил приблизился к жене, которая безучастно смотрела на него снизу вверх, обнимая плачущего сына. – Ходишь как глухонемая, а потом вдруг – на тебе, поглядите! – характер вдруг всем показываешь? Пожили, и будет. Не нужна здесь больше. Живи, как хочешь, а Антона через суд отберу. Давай, вставай и убирайся отсюда!
Он снова пнул ее в бок, несильно – так, для устрашения, «закрепления эффекта», но этим напугал сына; малыш, обнимая мать, зашелся в истерике. Михаил схватил ребенка за руку, с силой оттащил к крыльцу, с которого за происходящим надзирала старая склочница.
Крики Антошки и слова Михаила привели Ангелину в чувство. Она вдруг приподнялась на локте, посмотрела на мужа исподлобья и проговорила негромко:
– Судом, говоришь, сына отнимешь? Герой, нечего сказать. А сам не боишься за решетку угодить?
– Придушу, собаку! – крикнул Михаил, взбешенный угрозой, и ринулся на жену.
Вдруг остановился: в грудь ему уперлись зубья вил!
Варвара Прокопьевна испуганно вскрикнула и прикрыла рот рукой.
Ангелина, окровавленная, с горящим взором, уязвленная угрозой отнять сына, не шутила: в душе вспыхнул всепоглощающий огонь ненависти; слезы вмиг высохли, и боль сделалась неощутимой.
Она крепче взялась за древко вил, проговорила хриплым голосом:
– Не подходи…
– Неужто заколешь? – усмехнулся Михаил, чувствуя, что хмельной запал понемногу угасает под остриями, нацеленными в грудь.
– Даже глазом не моргну. За Антошку убью.
– Да ну! – глаза Михаила налились кровью, он попытался дотянуться до жены кулаком, но вилы вонзились в тело, обагрив рубашку.
Варвара Прокопьевна испуганно взвизгнула, увидев сына в крови. Михаил отшатнулся, недоуменно глядя то на окровавленную грудь, то на жену, такую незнакомую – опасную и безжалостную.
Дождь усиливался с каждой минутой, но никто не обращал на это внимания.
– Посторонись, – глухо проговорила Ангелина и угрожающе подала вперед вилы.
– А-а! Убива-ают! – завопила свекровь, перепуганная не на шутку, подбежала к сыну и потянула его за руку к флигельку. – Оставь, Мишенка, видишь, невменяемая! Пойдем, родимый, в полицию позвоним!..
– Рехнулась совсем, что ли! – рявкнул на нее сын.
Но затем Михаил нехотя повиновался. Он до последнего, пока не скрылся из виду, смотрел на Ангелину; взгляд его был потерянный: не верил глазам, что видит ту самую беспомощную мышку, бесцветную, бессловесную «женщинку», которая в одночасье превратилась в бесстрашную львицу, Женщину, способную – впервые в жизни! – постоять не только за себя, но и за того, кого любила больше всего – за сына. В его сознании пронеслись воспоминания о том, какой она была раньше: вечно сомневающаяся, извиняющаяся за каждый свой шаг, старающаяся угодить всем вокруг. И сейчас этот контраст между прежней Ангелиной и той, что стояла перед ним, был настолько разительным, что у Михаила перехватило дыхание. Внутри него что-то перевернулось. Это открытие потрясло его до глубины души – он понял, что совсем не знал свою жену. За ее внешней слабостью и покорностью скрывалась невероятная внутренняя сила…
Ангелина отбросила вилы в сторону, схватила Антошку на руки и, спотыкаясь, вбежала в дом. Там закрылась на ключ, чтобы никто не помешал сборам, и принялась спешно, трясущимися руками упаковывать в сумку свои и детские вещи.
Вдруг остановилась, закрыла лицо руками и зарыдала. Ей стало невыносимо жаль себя за ту беспомощность, с которой она наблюдала, как жизнь утекает сквозь пальцы, не оставляя ничего, кроме горького привкуса разочарования. Каждая несбывшаяся мечта, каждое упущенное мгновение, каждая неоправданная надежда – все это давило на нее тяжелым грузом. Слезы текли ручьем, смывая остатки веры, обнажая зияющую пустоту внутри, готовую поглотить ее.
Антошка обнял ее сзади, тоже захныкал.
– Мы сейчас уйдем отсюда, сынок, – сказала, задыхаясь от слез. – Уйдем навсегда, и никто нас больше не будет обижать. Обещаю!..
Тяжелые свинцовые тучи, похожие на разбушевавшееся море, окутали небо зловещей тьмой. Воздух стал густым и душным, почти осязаемым, а бешеные порывы ветра срывали листву с деревьев и гнули молодые ветви до самой земли.