Сын бросил взгляд на мать и ткнулся лицом в грудь «тети», как поступают дети, когда смущаются или не хотят отвечать.
Бледная, с искрящимися от слез глазами и трясущимся подбородком Ангелина молча глядела на него в упор, не зная, что сказать.
– Ладно, дружок, пора спать. Пойдем, уложу тебя…
Надежда вернулась скоро и застала подругу в слезах.
– Ну уж нет! – она схватила ее за руку и потянула в спальню; там поставила перед зеркалом и воскликнула:
– Скажи мне, кого ты видишь?
Та растерянно попятилась, но красавица снова вернула ее к зеркалу:
– Отвечай, кого ты видишь сейчас!
Ангелина посмотрела на отражение, перестала плакать. Лицо ее изменилось – сделалось спокойным, взгляд твердым, и она произнесла уверенно:
– Женщину!
– Вот именно! Научись в конце концов вести и чувствовать себя так, как будто не ты принадлежишь миру, а он стелется у твоих ног! Помни, жизнь – это как ездить на роликах: чтобы удержать равновесие и не свалиться, нужно постоянно двигаться. Рви в клочья все, что мешает движению вперед, и никогда не унижайся даже в собственных мыслях! А плачь только в тех редких случаях, когда по-девичьи хочется похныкать и пожалеть себя, но не тогда, когда незаслуженно обижают!..
Очередной урок принес плоды, и наутро «ученица» выглядела спокойной. Она отвела Антошку в садик и возвращалась, чтобы прибраться в квартире, постирать белье и приготовить чего-нибудь к приходу Надежды. Та предупредила, что после работы забежит «на минутку переодеться», а потом с Игорьком в город съездит «проветриться», при этом многозначительно подмигнула. Так что до вечера оставалась уйма времени – она все успеет, со всем справится ко времени, а потом сходит за сыном…
– Лина!
Этот голос невозможно было не узнать – слыша его во сне, она просыпалась, переполненная чувствами. Внутри обожгло, дыхание остановилось.
Поодаль от подъезда, возле приземистого штакетника, стоял Михаил…
Даже самый обворожительный мужчина, будь он соткан из света и обаяния, в одно мгновение рискует превратиться в отвратительное чудовище: достаточно ему лишь единожды запятнать себя болью, причиненной женщине. И тогда, каким бы блеском радушия ни сияли его глаза, каким бы манящим ни звучал его голос, за этим фасадом скрывается монстр, которого она слишком хорошо знала.
Можно было бы не замечать предательство, попытаться забыть обидные слова, но боль – это совсем другое. Она не исчезает с течением времени, не исчезает после прощения. Напротив, она проникает глубоко внутрь, укореняется в сознании, опутывает сердце колючей проволокой горьких воспоминаний. Эти воспоминания жили своей жизнью, таились в темных уголках души, словно осклизлые крабы, готовые в любой момент выскочить и вцепиться клешнями в сознание. Стоило лишь на мгновение расслабиться, поддаться приятным грезам, как они тут же напоминали о себе.
Каждый его жест, каждое слово, когда-то наполнявшие сердце теплом, теперь отзывались ледяным холодом. Даже легкая тень его улыбки вызывала у нее дрожь отвращения и страха. Боль исказила его черты, превратив в ужасное подобие того, кем он когда-то был для нее. И эта метаморфоза была необратима. Конечно, он мог уйти, исчезнуть из ее жизни, но чудовище, созданное им, оставалось: жило в ее памяти, во снах и страхах, постоянно напоминая о том, как легко можно разрушить хрупкий мир доверия и любви, и как тяжело, а порой и невозможно, собрать его осколки вновь.
Ангелина остановилась как вкопанная, настороженно глядя на мужа. От волнения сделалось дурно, подкосились колени, и она едва удержалась на ногах, умоляя небеса ниспослать сил, чтобы достойно выдержать испытание встречей.
Михаил шагнул к ней, но тут же замер, когда молодая женщина синхронно отступила, огляделась, будто искала помощи.
– Пожалуйста, выслушай, – проговорил он негромко, почти извиняющимся голосом. – Я ничего не сделаю, не бойся, просто давай поговорим.
Ангелина обреченно вздохнула и потупила глаза, давая понять, что согласна. Сердце заколотилось еще сильнее, когда он приблизился, и до боли знакомый запах лосьона после бритья сдавил внутренности раскаленным обручем.
– Прости, я перегнул палку. Мне не нужно было бить тебя, угрожать, что заберу Антоху.
– Но ты сделал это.